Шёпот берёз

Торжок

Стоило отъехать от околицы – и началась весна: сырая, сладкая, птичья, черёмуховая.. Голову кружило от запаха, теснило грудь от тоски и красы кругом.

Пока катились в телеге по зелёной земле, по весне и солнцу, всё думала Верёнца: сестрёнку не сберегла, а теперь и деревню губит..

Но как ни темно было на душе, а всё ж таки дух захватывало на торжке, глаза разбегались: тут тебе холст, там – пряжа, тут на рогоже орехи, рыба, бусы стеклянные, там – сафьяновые сапоги блестят золотым шитьём.. как глаза Тихомировы.

Опомнилась Верёнца, вспомнила, зачем приехала. Рыщет взглядом, ищет умельца. На батюшкин вопрос:

— Что тебе хочется, зёрнышко моё? – только и может, что ответить:

— Погуляла б я, батюшка, часок, поглядела б на диковинки здешние, мне и хватит..

После гибели сестрицы батюшка с неё, бывало, неделями глаз не спускал, но уступил, позволил – тем более оказались тут и мужики из Больших Чутырей, у которых, сказывают, тоже как-то весна не являлась..

Не шла Верёнца по торжку – летела: потроха, пряники, бублики, иголки.. Миновала сундучные ряды, миновала мясные. Вот уже и сарафаны праздничные, и полотна пёстрые, и птицы живые в клетках.. Вот свистульки да дудочки, вот потешки, мишки да орешки, – вот кружевной ряд, жемчужный, серебряный, стекловой..

Сердце вылетело из груди, птахой взмыло над пёстрым гомоном, опустилось обратно, вернулось камнем.

Вот. Вот они, нельзя не узнать.

Их, оковинская, берёзка кривая у речки. Их, саженковские, мавки, что тенями мелькают. Прячутся меж лодочек-челночков, меж люлек и ларей, меж птиц и цветов, да от Верёнцы не спрячешься.

Бросилась к дощатой лавке, на которой разложены были сокровища из лозы, сосчитала взглядом: много, много мавок и берёз много! Но на ней и бусы стеклянные, и серьги-двойчатки – батюшкин подарок, и ленты шёлковые.. Лишь бы успеть только..

— А Тихомир где? – спросила хрипло. – Умелец? Что фигурки все эти сплёл? Перемолвиться с ним хочу.

— Много чести тебе с Тихомиром перемолвливаться, – бросил лавочник. – Я за него. Меня спрашивай.

— Не продавай мавочек да берёзоньки! – взмолилась Верёнца. – Сей же час вернусь, все куплю!

— Что мне тебя ждать, – протянул тот лениво. – И без тебя охотников полно.

— Не продавай! – жарко повторила Верёнца, кинулась уж назад, к коробейникам, да в последний миг заметила среди фигурок куколку – ту самую, что Тихомир для неё сплёл. Стояла, ровно живая, поглядывала косо и грустно, словно сказать хотела: предала ты меня, Верёнца, отдала, теперь мне ни тебя, ни землю твою не защитить..

— Не продавай!

Бросилась, заполошная, в ряд, где иголками да одёжками торговали, срывала с себя по дороге бусы, вынимала из волос костяной гребень. Всё сбыла коробейникам, что сумела, побежала обратно к лавочнику с лозой..

Снова птахой вылетело из груди сердце, сделало круг и вернулось: стоял за лавкою Тихомир. Ни на росинку не поменялся, всё тот же: застенчивый вроде, а глаза сверкают из-под кудрей и пальцы из воздуха что из лозы выплетают что-то, что никто, кроме него, не видит.

Может, куколка только золотая и видит.

— Тихомир!

— Верёнца? Что такое? Пожар где?

— Весна у нас не пришла! Оттого, что на русалок ты в воробьиную ночь глядел!

Недолго объясняла. Темнел лицом Тихомир.

— Ты творец.. умелец.. Ты увидеть хотел, не думая о цене.. А цена всё равно настигла.. – шептала. – Обидели мы реку, обидели берёзы. Не плети больше ни берёз, ни русалок, жизнью своей заклинаю! А этих мне продай..

Шептала – а сама думала: чтó теперь её жизнь, когда вся Оковина из-за неё гибнет?