Лесные ведуньи

— Ну и не люби! – внезапно резко огрызнулась на неё Июлия. – Не люби, я тебя не заставляю!

— Я тебя у матери родной отняла! Я тебя столько лет обманывала! А ты всё ходишь и ходишь сюда, смотришь на меня своими добрыми глазами. Зачем? – в голосе Захарии послышалось искреннее удивление.

— Да потому что я люблю тебя!

Старуха вдруг замолчала, смутилась, плотно сжала губы. А Июлия подошла к ней и положила руку на сгорбленное, поникшее плечо.

— И я не верю в то, что ты меня не любишь.

— Это ещё почему? – недовольно воскликнула Захария. – Мало я тебе понарассказывала?

— Да, ты вредная, сумасбродная, злая и непримиримая старуха, но в тебе живут светлые чувства, просто ты боишься их выпустить наружу.

— Уходи-ка отсюда, Июлия! – вдруг ни с того закричала Захария. – Уходи, или я сама прогоню тебя поганой метлой!

Старуха взяла со стола смазанный жиром противень, который Июлия приготовила для того, чтобы разложить на нём пирожки с капустой, и с грохотом швырнула его на пол. Июлия вздрогнула, а Сашенька, спящий на печи, проснулся и заплакал, испугавшись шума.

— Уходи, Июлия! – снова что есть мочи завопила Захария и, тяжело рухнув на лавку, обхватила голову руками.

Ей не хотелось, чтобы Июлия видела её слёзы, вызванные слабостью, которая одолевала её в последнее время. Она отвернулась к стене, чтобы не видеть, как Июлия с Егором уходят прочь от её избушки, унося с собой Сашеньку. Она боялась, что взглянет на них и не выдержит, окликнет Июлию. Захария боялась признаться себе в том, что действительно привыкла к тому, что Егор и Июлия заботятся о ней, а когда их долго нет, в груди у неё появляется странное, беспокойное чувство, похожее на тоску.

Но теперь всё: она прогнала их из своей чащи, значит, можно не бояться чувств, которые пугали её и делали слабой. Теперь, зная, что больше никто не потревожит её, Захария снова легла на лавку, и чёрный кот устроился у её ног.

— Скорей бы помереть, Уголёк, – вздохнула старуха.

Кот даже не повёл ушами, не взглянул в её сторону, словно обижался. Он свернулся в клубок и уснул. А Захарии не спалось, мысли её то и дело возвращались к Июлии. Снова и снова она обдумывала её слова о том, что в ней, Бабе Яге, есть светлые чувства. А ведь она всегда думала, что последние светлые чувства вытекли из неё когда-то давно, вместе со слезами после последнего, девятого по счету, выкидыша. Нет, Июлия ошибается, нет в Захарии ничего светлого, лишь сплошная тьма.

Старуха села на лавку и погладила кота по спине. И вправду Уголёк сильно осунулся, исхудал. А его чёрная шерсть уже не лоснилась и не блестела, как раньше.

— Видать, твой век тоже к концу подходит, животинушка моя! – тихо проговорила Захария, склонившись к коту, и тот вытянулся на лавке, замурчал довольно.

* * *

Июлия хлопотала на огороде, когда услышала, что с улицы кто-то зовёт её. Проверив дома спящего сына, она быстро вышла за ворота и увидела перед собой Захарию. Старуха стояла, согнувшись пополам, горб совсем не давал ей распрямится. Одной рукой она опиралась на палку, а другой рукой держала корзинку.

— Принесла вам грибов. Медвежатник. Помню, что ты его любишь!

— Заходи скорее, бабушка, устала, наверное, с дороги! – удивлённо воскликнула Июлия, провела Захарию во двор и, поставив на землю корзинку с грибами, усадила старуху в тени яблонь.

Сев рядом, Июлия не выдержала и крепко обняла её. Захария отвернулась, а потом вытерла лицо ладонью и проговорила.

— Я повиниться пришла. Прогнала я вас, старая дура, а теперь вот жалею.

Июлия улыбнулась. Она понимала, как тяжело Захарии дался этот поход в деревню. Старуха переступила через всю свою гордость, которую растила в себе годами.

— Мы не сердимся на тебя, бабушка, – весело проговорила Июлия. – Пойдем-ка в дом, я напою тебя холодным квасом, жарко сегодня. А скоро и Сашенька проснётся, повидаешься с ним.

Она помогла Захарии подняться и провела её в дом. Старуха пила квас молча и всё время отворачивалась, пытаясь скрыть подступающие к глазам слёзы, а Июлия делала вид, что не замечает их.

Когда проснулся Сашенька, Июлия попросила Захарию перепеленать его, пока она хлопотала у плиты. Старуха достала мальчика из колыбели и умелыми движениями сняла с него мокрые пелёнки. Мальчик раскричался, и старуха проворчала:

— Ах ты, поганка! Мал ещё, а вопишь как большой!

Голос её звучал сердито, но Июлия, краем глаза подглядывая за Захарией, видела в её синих глазах не недовольство, а нежность и заботу. Старуха умело запеленала ребёнка и положила его обратно в колыбель. Присев на лавку, она стала покачивать колыбель из стороны в сторону, и вскоре мальчик успокоился. Июлия внезапно обернулась, вытерла руки о фартук и проговорила:

— Бабушка, мне тут недавно медведь вспомнился. Ты помнишь?

Захария удивлённо взглянула на Июлию.

— Я-то помню, – отозвалась она, – а ты-то как о том можешь помнить? Ты ведь совсем тогда мала была.

— Помню ещё как! – воскликнула Июлия. – В тот день мы с тобой отправились в лес собирать первые весенние травы. Важное событие!

— Да, первые травы хранят огромные силы. Если их не собрать вовремя, силы эти израстут, уйдут в землю..

Захария закрыла глаза и снова увидела, как наяву, поляну, залитую весенним солнцем. Коричневая, усыпанная прошлогодней листвой и хвоей, земля ещё только начинает покрываться яркой, сочной зеленью. И вот она выискивает нужные травы, заговаривает их, нежно гладит тонкие верхушки руками и только потом, дождавшись разрешения, срывает и кладёт в свою плетёную корзинку. Маленькая, несмышлёная Июлия сидит на земле неподалёку и копошится в траве, перебирая в крохотных ручонках мох и мелкие ветки, что-то бубнит неразборчиво себе под нос.

Захария всецело поглощена травами, они для неё сейчас как драгоценности. Без сильных трав она как без рук. Захария не замечает, как девочка, пытаясь догнать яркую бабочку, убегает с поляны в лес. Но звук, который вскоре доносится до Захарии, заставляет её вмиг похолодеть от страха. Столько лет прошло, а она, как сейчас, помнит этот оглушительный рёв..