Страница 50 из 68
— Решили извиниться?
— Решил снова принести книгу. Но она и в первый раз не нуждалась в переплёте.
Я улыбнулась.
Потом родилась Лена.
Он рассказывал, как она научилась ходить, цепляясь за край его жилета. Как однажды намазала вареньем страницы, потому что хотела оставить себе самые хорошие картинки, а вырывать ей запретили. Как в десять лет отказалась от короткого имени и потребовала, чтобы отец называл её Еленой.
— Продержалась до обеда, — сказал он. — Потом сама забыла.
Он говорил о ней охотно. Слишком охотно для человека, которому давно не с кем было произнести эти подробности вслух.
Я слушала.
Лишь когда он замолчал, спросила:
— Вера знала, откуда вы?
— Да.
— С самого начала?
— Нет. И это было ошибкой.
Он провёл ладонью по лицу.
— В тридцатом году я снова оказался возле дивана. Хотел только посидеть немного. Вспомнить. Я уже не думал, что получится.
— А когда проснулись…
— Было лето. Шесть дней после моего исчезновения. Люди искали меня. Кто-то плакал от радости. Все говорили, как хорошо, что я дома.
Он отвёл глаза к окну.
Я не стала спрашивать, что чувствовал он сам.
— В ваших записях есть слова о Лене, — сказала я немного позже. — Вы слышали, как она звала Леона.
Валье сразу повернулся ко мне.
— Он её видел?
— Пока нет.
— Но увидит?
— Я не могу этого обещать.
Он опустил взгляд.
Мне хотелось добавить что-нибудь обнадёживающее. Вместо этого я достала карандаш.
— Расскажите, что вы слышали. Всё, что помните.
Он закрыл глаза.
— Скрипела дверь. У нас она скрипит после дождя. Вера каждый раз просит меня починить, а я смазываю петли, и через неделю всё начинается снова.
— Это было у вас дома?
— Мне так показалось. Потом Лена сказала: «Леон, подождите». И ещё: «Мама сейчас принесёт».
— Что принесёт?
— Не знаю.
— Вы видели дочь?
— Только на мгновение. Она стояла у окна. Уже без кос.
Я посмотрела на фотографию.
— Старше, чем здесь?
— Возможно. Волосы были короче. Но ведь их могли просто обрезать.
Он говорил с внезапной настойчивостью.
Я кивнула.
— Могли.
Мы оба понимали, почему ему было так важно это уточнить.
Я записала адрес: Мельничная улица, дом семь. Зелёная веранда, калитка открывается туго, вход со двора.
— Отсюда можно дойти пешком, — сказал Валье. — Около получаса.
Потом он поднялся и достал из ящика лист бумаги.
— Вы можете передать письмо? Если встретите их.
— Могу.
Он писал долго, иногда останавливаясь. Я отвернулась к камину, чтобы не смотреть через плечо.
Когда письмо было закончено, Валье сложил его, но не заклеил.
— Здесь нет ничего, что вам нельзя знать.
— Всё равно это ваше письмо.
Он на секунду задержал руку на конверте.
— Скажите ей, что я не ушёл по своей воле.
— Скажу.
— И Лене тоже.
В этот момент я услышала Сергея.
Он звал негромко, но настойчиво.
Валье тоже поднял голову — заметил, что я прислушиваюсь.
— Вам пора?
— Да.
Я убрала письмо в папку.
Он встал, словно собирался проводить меня до обычной входной двери.
— Екатерина…
Я остановилась.
— Если вы их найдёте, сначала спросите, какой у них год.
Дома Леон прочёл мои записи стоя.
Адель разогрела мне обед. Сергей молча сел рядом, пока я ела, и только потом спросил, удалось ли поговорить.
Я рассказала всё.
Когда дошла до коротких волос Лены, Леон потёр лоб.
— Значит, мы можем попасть позже.
— Можем попасть куда угодно, — ответила я. — Или вообще никуда.
Он кивнул.
Потом взял копию фотографии тысяча восемьсот шестьдесят четвёртого года, где стоял рядом с Валье.
— Эту я возьму с собой.
Вечером он поговорил с Асей. На следующий день приехал снова.
Мы устроились на диване вдвоём. Сергей остался в кресле у двери, Адель — рядом с ним, с книгой на коленях.
Я долго слышала, как она переворачивает страницы.
Потом звук изменился.
Бумага больше не шелестела.
Под чьими-то шагами скрипел деревянный пол.
Я открыла глаза.
Леон уже стоял рядом с диваном.
В дверях была молодая женщина с коротко остриженными волосами. В руке она держала подсвечник.
Я узнала её глаза.
Она посмотрела на Леона, затем на меня.
— Вы от отца?
Я села, прижимая папку к груди.
— Елена?
Женщина побледнела.
— Откуда вы знаете моё имя?
— Какой сейчас год? — спросила я.
Она ответила не сразу.
— Тысяча девятьсот тридцать восьмой.
Леон медленно повернулся ко мне.
Восемь лет.
Ей пришлось ждать восемь лет.
Лена первой отвела взгляд.
— Если вы пришли сказать, что он умер, говорите сразу.
Она держала подсвечник обеими руками. Пламя дрожало, хотя сквозняка я не чувствовала.
— Нет, — ответила я. — Я видела его живым.
— Когда?
Я замялась.
— Для меня это было вчера. Для него — октябрь тысяча восемьсот шестьдесят четвёртого года.
Подсвечник наклонился. Леон шагнул вперёд и осторожно подхватил его за основание.
— Давайте поставим.
Лена позволила забрать свечу, но сама осталась стоять.
— Он седой?
— У висков. И немного сутулится, когда устал.
— Это ещё до того началось.
Она произнесла это почти сердито, словно защищала отца от чужого небрежного описания.
Я достала копию фотографии, на которой ей было одиннадцать.
Лена посмотрела.
Потом взяла снимок так быстро, что задела ногтем мою руку.
— Откуда?
— Из его сюртука. Внутренний карман был зашит. Это копия.
Она прижала пальцы к губам.
В коридоре послышались шаги.
— Леночка, кто там?
Женщина вошла без спешки. В руках у неё была большая связка ключей.
Я узнала Веру по первой фотографии — по форме лица и чуть приподнятой левой брови. Только волосы теперь были убраны туже, а возле рта появились глубокие складки.
Увидев нас, она остановилась.
— Мама, они видели папу.
Ключи негромко звякнули.
Вера положила их на стол.
— Где?
Письмо она прочитала стоя.
В середине первой страницы села, нащупав стул позади себя, и больше не поднимала глаз, пока не дошла до подписи.
Мы молчали.
Лена стояла у её плеча, но в письмо не заглядывала.
— Это его рука, — сказала Вера.