Отвергнутая

Прасковья проснулась и тихо застонала от боли. Болело всё тело, и ощущения были такими, будто её пропустили через мельничные жернова. Подняв тяжёлые веки, она увидела вокруг бревенчатые стены тесной избушки, которые освещал слабый огонёк маленькой свечи. Её нос тут же уловил незнакомый запах – дыма и чего-то горелого. А потом до ушей донёсся странный звук: кто-то копошился за низкой закрытой дверью, громко сопя.

Где она? Кто стоит за дверью? Голова сильно болела, мысли были тяжёлыми, путаными. Прасковья снова закрыла глаза, вспоминая последние события, которые произошли с ней до того, как она потеряла сознание. Она помнила разъярённое лицо Алексея и толпу мужчин рядом с ним, помнила, как её волокли на поляну, чтобы повесить на позорный столб, помнила, как Алексей ударил её и удар пришёлся по виску. А потом воспоминания прерывались. Что с ней случилось? Где она находится сейчас?

Прасковья снова открыла глаза и осмотрелась внимательнее. Избушка была очень тесной: сама она лежала на лавке, рядом с которой располагались деревянный стол и печь. Больше ничего тут и не поместилось бы. Окон в избушке не было, а потолок нависал так низко, что, казалось, здесь невозможно выпрямиться в полный рост. Прасковье вдруг стало не по себе в этой тесноте, она приподнялась на лавке и судорожно втянула в себя душный, спёртый воздух.

— Эй! – крикнула она.

Сопенье за дверью тут же стихло.

— Эй, кто здесь? – снова прокричала Прасковья.

За дверью послышались шаги: кто-то торопливо уходил прочь от избушки.

Прасковья поднялась с лавки, подошла к двери, потянула её на себя, а потом толкнула плечом. Дверь не открывалась. Скорее всего, кто-то подпёр её чем-то снаружи, чтобы она не смогла выйти.

— Эй, откройте! – испуганно закричала Прасковья.

Она начала стучать в дверь сначала руками, а потом ногой. Но когда тяжёлое осознание настигло её, она села у двери и, обхватив голову руками, застонала. Её заточили в этой избушке, как пленницу, Прасковья была в этом уверена. Наверное, это дело рук Алексея. А значит, она больше никогда не увидит белого света и улыбки своего Феденьки.

Прасковья плакала и не могла остановиться. Что ей теперь остаётся? Только лечь и умереть. Она взглянула на лавку и только сейчас заметила еду, оставленную, вероятно, для неё. На столе лежали несколько запечённых картофелин. Прасковья подошла к столу и жадно надкусила одну картофелину, прожевала её прямо с подгорелой кожурой.

Потом она села на лавку и стала осматривать свои синяки и ссадины. К своему удивлению, она обнаружила, что все болячки на теле смазаны какой-то серо-зелёной мазью. Странно – её заперли, но предварительно позаботились о ней. Что бы это значило? Внутри Прасковьи вновь вспыхнул огонёк надежды. Может, не всё ещё потеряно, и у неё ещё есть шанс обрести свободу? Прасковья снова подошла к двери, прислушалась, а потом стала колотить по ней руками.

— Эй! Есть здесь кто-нибудь? Ау! Скажите хоть, что меня сейчас ждёт!

Устав стучать, Прасковья с безнадёжным лицом опустилась на скамью.

* * *

Она проснулась спустя какое-то время вся в поту, сердце бешено стучало в груди. Ей приснилось, что Алексей вместе с Катькой уносят от неё Феденьку всё дальше и дальше. Она бежала за ними из последних сил, но догнать не могла. Катька всё время оборачивалась и улыбалась своей гадкой белозубой улыбкой. Прасковья задыхалась от гнева, но поделать ничего не могла – из неё словно выкачали все силы.

Открыв глаза, Прасковья окунулась в кромешную темноту. Свеча, судя по всему, догорела, пока она спала, и теперь избушка погрузилась во тьму. Прасковья не знала, сколько она проспала, не знала, день сейчас или ночь – в избушке не было ни одной щели.

Встав на ноги, она сделала несколько шагов вперёд, и руки её коснулись стены. Она стала бороздить руками по шершавым брёвнам в надежде нащупать дверь. Но вскоре голова у Прасковьи закружилась, и ей стало казаться, что стены вокруг сужаются. Она испуганно закричала и вскоре снова почувствовала, как её позвоночник немеет и выгибается дугой. Прасковья повалилась на пол и, хрипя, забилась в судороге.

Дверь избушки натужно заскрипела, открылась, и внутрь проник дневной свет. В низком проёме показалась массивная, широкоплечая фигура. Громко кряхтя и сопя, великан протиснулся в избушку, опустился на пол рядом с Прасковьей, а потом навалился на неё всем телом, прижимая её, бьющуюся в судороге, к полу. И тут же мышцы Прасковьи расслабились, и она судорожно вздохнула, вытирая рукой пену, выступившую на губах. Припадок прекратился, не успев начаться. Прасковья попыталась сдвинуть с себя тяжесть, навалившуюся на неё, и руки её упёрлись в волосатую грудь великана. Она вскрикнула, затрепыхалась, прижатая к полу массивным мужским телом.

Великан, шумно кряхтя, поднялся. Прасковья, освободившись, села на полу, испуганно подтянув колени к подбородку. Она взглянула исподлобья на того, кто только что снова усмирил припадок, и замерла от удивления. Лицо её побледнело, глаза округлились, а рот изумлённо открылся..

— Ты? – прошептала Прасковья, прижав ладонь к губам.

Великан стоял, пригнув голову и упираясь плечами в низкий потолок. Он шумно дышал и кислый запах его дыхания долетал до лица Прасковьи, вызывая в ней чувство отвращения.

— Это ты? – снова спросила Прасковья. – Как такое возможно?

Великан глянул на неё исподлобья и замычал в ответ. Его лысая голова казалась маленькой по сравнению с огромным туловищем. Лицо было странным, непропорциональным – узкий лоб, огромный, мясистый нос, толстые губы. Одет он был в драную фуфайку, пуговицы которой не застёгивались, и в широкие штаны.

Великан тяжело дышал, и при каждом вздохе широкая, покрытая густой шерстью грудь вздымалась вверх, а потом оседала вниз. Он был страшен и мало похож на человека, но было в его лице нечто до боли знакомое Прасковье. Глаза.. Едва она взглянула в круглые, как будто удивляющиеся, глаза великана, то тут же узнала его – это был Ванька, маленький деревенский дурачок, который бегал за ней, как собачонка, когда она ещё в девках ходила. Он ведь тогда, после купальской ночи, когда она прогнала его, ушёл в лес, и в селе больше не появлялся. Вот только что с ним стало в лесу, что он так увеличился в размерах?

— Ванька, это же ты? – снова прошептала Прасковья.

Великан встрепенулся, шумно засопел и промычал что-то нечленораздельное. А его толстые губы расплылись в подобии улыбки.