Голос нации

Мэй уже собиралась развернуться и уйти в темноту, на верную смерть, когда её взгляд зацепился за женщину, стоявшую чуть поодаль. Молодая индианка держала на руках девочку лет пяти. Ребенок висел тряпочкой. Глаза закатились, кожа была серой, покрытой испариной. Девочка тяжело дышала, со свистом. Женщина качала её, тихо напевая, и в её глазах стояли слезы.

Мозг Терезы, отточенный годами выживания в медиа-джунглях, сработал мгновенно. Ложь родилась раньше, чем она успела подумать о последствиях.

— Стойте! — крикнула она. — Девочка! Она больна!

Вождь нахмурился. Куарай вопросительно посмотрел на неё.

— Я могу ей помочь, — твердо произнесла Тереза Мэй, глядя прямо в глаза вождю. — Я врач. Медик. Я лечила людей в городе.

Куарай перевел. По толпе индейцев прошел шепоток. Мать больного ребенка встрепенулась, сделала шаг вперед, прижимая дочь к груди. Она заговорила быстро, умоляюще, обращаясь к вождю.

Вера слушал, не меняя выражения лица. Он посмотрел на ребенка, потом на Терезу. Его взгляд был тяжелым, пронизывающим, словно он взвешивал её душу на весах.

Начался спор. Вождь говорил резко, рубил воздух рукой. Мать плакала. Другие женщины поддерживали её. Тереза стояла, не дыша. Она знала, что ставит на кон свою жизнь. Если они зададут конкретный медицинский вопрос, она поплывет. Но выбора не было.

Наконец, вождь поднял руку, призывая к тишине. Он подошел к Терезе вплотную. От него пахло дымом костра и потом. Он сказал что-то Куараю, не отводя взгляда от глаз Терезы.

— Он говорит, — стал серьезным голос парня, — что духи леса отвернулись от девочки. Шаман умер две луны назад от пули бандитов. Если ты, белая знахарка, говоришь правду, ты пойдешь с нами. Мы дадим тебе еду и защиту.

Тереза облегченно выдохнула, но Куарай продолжил:

— Но если девочка умрет…

Парень сделал паузу.

— Касик Вера сказал, что он лично перережет тебе горло и оставит твое тело на съедение муравьям. Твоя жизнь связана с её жизнью.

Тереза сглотнула комок в горле.

— Я… я согласна.

— Хорошо, — кивнул Куарай. — Мы встаём лагерем здесь. Ночью идти опасно. Хищники проснулись.

Сумерки в джунглях падают не плавно, а как занавес в театре, резко и бесповоротно. Индейцы действовали слаженно и быстро. За полчаса небольшая поляна у ручья превратилась в укрепленный лагерь. Мужчины срубили несколько тонких деревьев, соорудив временные навесы, которые покрыли пальмовыми листьями. Загорелись костры. Дым отгонял москитов, которые тучей висели в воздухе.

Звуковой фон изменился. Дневной гвалт попугаев и обезьян стих. Ему на смену пришла ночная симфония. Оглушительный стрекот цикад, похожий на звук работающей электропилы. Кваканье древесных лягушек. Далекий, жуткий вой ревунов, напоминающий рев ветра в трубе.

Куарай принес Терезе половину скорлупы кокоса с мутной жидкостью и кусок чего-то завернутого в лист.

— Пей. Это кауим. А это пака, жареная на углях.

Тереза взяла еду дрожащими руками. Кауим был кислым, странным на вкус, но он притупил чувство голода. Мясо паки оказалось жирным и жестким, но для неё сейчас это был самый вкусный стейк в мире.

Пока она ела, за ней неотрывно следил жилистый воин с татуировкой ягуара на плече. Он сидел на корточках, поигрывая длинным ножом, и Тереза чувствовала его взгляд кожей.

— Пора, — сказал Куарай, когда она доела. — Девочка ждет.

Её подвели к навесу, где на циновке лежала больная. Мать сидела рядом, обмахивая её листом. Тереза опустилась на колени. Руки всё ещё были грязными, но мыть их было негде и нечем, кроме ручья.

— Как её зовут? — спросила Тереза.

— Поти (Цветок), — ответила мать на ломаном португальском.

Тереза коснулась лба ребенка. Он пылал. Кожа сухая, горячая как печка. Она осторожно прощупала живот. Мягкий, но девочка застонала, когда Тереза нажала в области печени. Потом она открыла рот ребенка. Язык обложен белым налетом.

Что это? Малярия? Лихорадка денге? Желтая лихорадка? Или просто пищевое отравление? Или аппендицит? Если аппендицит, то девочка умрет, а вместе с ней и Тереза.

— Есть ли у вас лекарства? — спросила она Куарая, стараясь, чтобы голос звучал профессионально.

Парень покачал головой.

— Мы используем кору хинного дерева и травы, но запасы кончились. Травы остались там, откуда мы бежали. У нас ничего нет.

— Отлично, — пробормотала Тереза на английском, вытирая пот со лба. — Просто прекрасно. Ни антибиотиков, ни жаропонижающего.

Она снова посмотрела на девочку. Обезвоживание. Это первое, что убивает при лихорадке.

— Мне нужна вода. Кипяченая. Много. И… есть ли у вас соль? Или зола? И что-то кислое, лайм или лимон?

— Зола есть, а дикие лимоны растут у ручья, — кивнул Куарай.

— Несите. Будем делать регидратационный раствор. И нужно обтирать её мокрой тканью, сбивать жар. Всю ночь.

Это было всё, что она могла сделать. Примитивная медицина. Молитва и вода.

Тереза взяла тряпку, намочила её в принесенной воде и положила на лоб Поти. Девочка открыла глаза, мутные, темные, полные боли. Она посмотрела на белую женщину, и её маленькая ручка слабо сжала палец Терезы.

Терезу пробило током. В этом прикосновении было столько доверия, столько надежды, что ей стало страшно. Она, циничная стерва, готовая убить беременную ради места в машине, теперь держала в руках жизнь невинного существа. И свою собственную.

— Господи, — прошептала она в темноту, впервые за много лет обращаясь к Богу, в которого не верила. — Если ты есть… пусть она выживет. Не ради меня. Ради неё. Но и ради меня тоже, чёрт возьми.

Где-то совсем рядом, в густой черноте ночи, раздался низкий, вибрирующий рык. Джунгли затихли.

— Ягуаретэ, — прошептал Куарай, вскидывая голову. — Ягуар вышел на охоту.

Тереза сжала руку девочки. Ночь будет долгой. И, возможно, последней для них обеих.

Ночь в Атлантическом лесу не была временем отдыха. Это была война на истощение. Влажный, тяжёлый воздух, пропитанный запахом прелой листвы и грибницы, давил на грудь, мешая дышать. Под навесом из пальмовых листьев пати было душно, как в парилке, но стоило высунуть нос наружу, и ночная сырость пробирала до костей.

Тереза не спала ни минуты. Она сидела на коленях рядом с циновкой, на которой металась в бреду маленькая Поти. Девочка горела. Её смуглая кожа стала сухой и горячей, как нагретый на солнце камень.