Страница 64 из 67
Над водой туман был ещё гуще, чем в деревне, местами он уже пал на траву, растёкся слезами по осотнице и мураве. В нём, ледяном и густом, отливающим перламутром, едва можно было увидеть сидящего на берегу парня. Его влажные кудри отливали зеленью, были полны тины и песка, водоросли запутались в густых прядках. Мокрая льняная рубаха лежала рядом, возле корней ивы, сам он сидел, обнажив спину, позволив туманному одеялу покрыть его плечи. Даже туман не мог скрыть странный знак, чем-то похожий на папоротниковый лист, вырезанный на бледной коже будто бы ножом.
Дарья бросилась вперёд, едва не упав, запутавшись ступнями в кудрявой мураве, понеслась со всех ног. Парень обернулся на звук шагов, встал и протянул к ней руки.
Смерть почти не изменила Данилу, только в глазах горечавка уступила место яркой зелени, лицо из румяного стало бледным, в провалах щёк залегли тени. Но он был всё тем же, смерть не смогла изменить самого главного.
Взявшись за руки, они вошли в воду, быстрые потоки обняли их и увлекли подальше от мелководья, в тёмную, стылую глубину.
Ввечеру гулял молодняк в Покровке да в Антоновке, праздник справляли – проводы русалки. Выбрали самую девку милую да пригожую, Любашу выбрали. Нарядили её в рубашку расшитую, в косоньки ленты вплели да цветы, венок из колокольчиков да мальв надели на головушку, стала та ещё краше. Плясали вокруг русалки той, бегали, кричали, чтоб догоняла она: кого поймает русалка да пощекочет, будет тот счастлив весь год. А коль ещё и поцелует, так вообще счастье великое случится, да только глядел на забавы такие Савелий, хмуря брови, чуть что покрикивал. Ни одного поцелуя не украли сельские молодцы в тот вечер у русалки, никого лаской своей она не одарила: оберегал Савелий невесту пуще зеницы ока. Потом вырвалась русалка-Любаша, побежала, во ржах схоронилась. Поискали её для вида молодцы да девы пригожие, а потом в пляс пустились. Проводили русалку, убежала она к своим, везде вольно ходить можно.
Да только никто не видел, как села Любаша средь зеленеющих хлебов, спрятала личико в ладонях, заплакала горько.
Как и уговорено было, вернулась она задками в Покровку, уж с улыбкой, в сарафан привычный обряженная, что был уже с утра на меже схоронен. Любашей вернулась в село, собой, не русалкой. Никто слёз её не увидел, даже Савелий.