Русалочье солнце

— Стойте, девы речные, не играть я к вам пришёл, а говорить хочу с сестрой вашей. Обещала она мне защиту, сказала, не тронете вы меня.

Застыли русалки, переглядываются. Подала одна голос:

— Ты, что ли, сестру нашу на берег вытащил да пугал?

— Я-то был, да не пугал я её, не желал ей зла. Сама она на меня напустилась, в воду стянуть хотела, так и вытянул её, силушек-то у меня поболе. Лишь разговор вёл, да отпустил восвояси.

— Помним мы тебя, помним. Бусы она тебе принесла со дна да потом только и говорила о тебе, только про одно мы и слышали. Всё ждала тебя, по ночам только в сторону леса и глядела.

Улыбнулся Данила, потешили ручалочьи слова его душу. Значит, помнила о нём русалка, не забыла.

— Хотел бы видеть я ту вашу сестру. Она среди вас?

— Нет её среди нас, пропала она, – молвила печально одна из дев, – как месяц взошёл, пела с нами, цветы собирала, весела была. А как пришли мы на большую поляну, так из виду её и потеряли. Звали-звали, да нет её с нами. Будет Водяной серчать, ругаться на нас, что не уберегли сестру свою. Крепко нам достанется.

— Так может она ещё вернётся, вдруг заблукала или в реку вернулась?

— Нет её в реке, посылали уж одну из сестриц. Все русалки ушли на берег, нет ни одной на дне, – грустно сказала другая, опустив взгляд на белые, ароматные цветы, что покоились у неё в руках, – потерялась наша сестра. Коль до утра не найдётся, так уж с концами.

— А лес весь обошли? – ёкнуло сердце Данилы, заболело, будто уголь под рубаху положили.

— Осмотрели лес, всё обежали, нет сестры.

— А коль ушла к своим, в окна стучать да в двери? Говорят, промышляете вы таким, стращаете живых родичей.

— Ходим мы к родичам, пусть уж и имён их не помним, да кровь родная ведёт нас к ним да к домам нашим. Но не ушла бы она одна, мы скопом ходим, опасаемся поодиночке: разбредаемся по селу, каждая к своему дому. И уходим так же, вместе.

— А чего вам, русалкам, бояться-то? – поинтересовался Данила. Вроде нечисть всесильная, люд речных дев боится, вон как попрятались, всю неделю чуть завечереет, так будут домой сломя голову бежать. Никто б не хотел на пути своём деву такую встретить, зачарует, защекочет, в воду затянет – не миновать смерти, не избежать ада. А, оказывается, утопленницам и самим есть, чего страшиться.

— Так много врагов у нас, – сказала чернявая, высокая русалка. – Вон Леший до русалок охоч, так и норовит утащить к себе в дом свой из брёвен да мха. Кикиморы как нектара цветочного перепьют, могут за косы оттаскать да о бревно приложить, не нравится им, что по земле ходим, говорят, идите в свою реку обратно, не ваше тут место. Да тут в том дело, что сами к Лешему ходят, кто на них, кроме Лешего того посмотрит? Ревнивы болотные бабы, может, завидуют просто: их из болот да леса никуда не пускают, сидят там весь век. А люди в деревнях, так и вообще погубить могут: как кто стук да голос родной услышит, выйдет на порог, плеснёт святой водой, так останутся на русалочьем теле ожоги глубокие, будет русалка срок, что ей отмерян, страдать. Не лечатся те ожоги ничем, хоть корневище осотницы прикладывай, хоть рыбьими потрохами натирайся. А могут ещё железом холодным заколоть, иглами да ножами, примется кровь русалочья, вода с илом перемешанная, из ран лить, пока вся не вытечет. Сказывали, раз затащили русалку в дом, да стали ладаном окуривать, молитвы читать, елеем лоб мазать. Так и рассыпалась она прям там на тину и ряску, осталась от неё лишь лужица речной воды. Не хотим такой доли, потому и ходим скопом, чуть что, дом окружаем да стращаем хозяев, отдают нам тогда сестрицу.

Ох, как стало у Данилы на душе беспокойно от её слов, муторно. Куда же теперь бежать, чтоб найти ту русалку? Кто мог её обидеть?

Попрощался Данила с русалками, повернул обратно. Шёл да думал, к кому идти, у кого помощи просить. Видимо, снова придётся отправляться на поклон к Лукерье: пусть она русалок никогда не видала, так с другой нечистью знается. Вот и расскажет, как Лешего позвать да кикимор, вдруг они что про русалку Дарью слышали? Может, Водяного сможет позвать, да Данила готов всё дно речное перерыть, чтоб милую найти, под каждый кустик заглянуть.

Хоть Данила и не был уверен, что пропавшая по весне дочь вдовы Акулины и есть его знакомая, всё же звал её про себя Дарьей: раз русалка имени своего не помнит, так ей то имя Данила даст. А что, доброе имя, славное, сама та дева стала для Данилы даром: не кололо доселе так сладко сердце при мыслях о какой-то девице, не занимала ни одна думы его. Чуть задумаешься, так приходят в голову образа-видения, сидит в них Дарья на мураве влажной, поглядывает очами смарагдовыми, луна в них отражается.

Да вот только как подумал парень о Лукерье, сразу камень на душу упал, придавил грузом. Не по нраву была Даниле Лукерья, тревога при мыслях о ней к сердцу поступает, стучит оно часто-часто, да не от любви великой. Нет, красивая она, пригожая: очи как мёд, коса толстая, кудрявая, чистая медь с золотом. Но взгляд у неё колючий, пусть речи медовые, да в меду том чувствуется яд. Растворяется тот яд в сладости, сразу его и не учуешь, уж только когда гибнуть начнёшь, тогда уразумеешь, с кем связался. Попадёшь к такой в сеть, не выпустит. Но хоть и думалось о Лукерье с неохотой, вот которую ночь приходила лукавая красавица к Даниле во сне: только глаза закроешь, так снятся её покатые плечи, завитки волос на лбу, ресницы длинные, будто лисий мех.. А как утром встанешь, так плеваться от тех снов хочется. Видать, и правда она сильная ведьма, раз не выходит из головы. И хотелось бы выбросить да переступить, да как то сделать?

И не вытерпел Данила, отправился на следующий день к колдунье. А она будто ждала его, даже бровью не повела, как на пороге увидела: сразу за стол усадила, яств понаставила, отвару налила с мёдом, будто гостя дорогого привечала. А сама всё ластится: то рукой заденет, будто невзначай, то плечом навалится, словно что-то подать решила или на столе поправить. Сначала отшатнуться от неё хочется подальше, даже гадливость какая-то по телу пробегает, да сменяет её сладкая дрожь, голова кружиться начинает.

Лукерья уж и волноваться начала, что не подействовал её приворот. Были у неё мысли и сделать Данилу своим учеником: а что, стал бы и полюбовником, и колдуном. Вместе бы вредили люду сельскому, вместе бы на шабаш к Самому летали. И тогда не надо было бы отбиваться от наглых бесов, что так и норовят лапы распустить. А вот коль колдун прилетел с ведьмой, что женой стала ему, так поглядывают уважительно на неё, лишь облизываются. Вот так и счастье бы обрела, и навет Хозяина выполнила.