Страница 61 из 109
Ну и, конечно, я, господа, стараюсь даже тут представить всё с точки зрения рационального. Однако даже тот факт, что после физической смерти мы продолжаем с вами жить, как ни в чем не бывало, уже заставляет смотреть на всю человеческую науку, как на «детский лепет». Однако я вновь отвлекся. Словоблудие – мой вечный грех. И все же, резюмируя: то, что мне предстояло изучить, скорее всего относится к области магии и непознанного, нежели к химии или алхимии. Ибо, как указывает нам наш учитель, помимо точной рецептуры, мы должны присовокуплять так называемые ментальные и эмоциональные чаяния собственного духа.
Итак… Подробнейшим образом я изучил весь параграф. А после стал закладывать ингредиенты, согласно точным указаниям. Отмерял все порошки и травы по частям. Колдовал, так сказать… Иначе и не скажешь. При этом, что поразительно, поймал себя на мысли о том, что сие действо даже приносит мне в некоторой степени удовольствие. Вы знаете, я был еще мальчиком, когда отец возил меня в город к своему брату. Так вот, напротив дома моего дяди, в старинном здании прошлого века, располагалась аптека. И что бы вы думали? Я мог стоять около огромной витрины, на которой были выставлены бутыли с пиявками, а в голландских лакированных дубовых стеллажах располагалось множество склянок с микстурами, порошками и таблетками. И я видел за окном, как старый провизор в белом халате, колпаке и пенсне колдовал над пробирками. У него всегда горели спиртовки, а по тонким трубкам шла возгонка разных веществ. И вот тогда, в детстве, сей эскулап представлялся мне таинственным волшебником, чуть ли не схимником или чернокнижником. А запах из аптеки шел такой особенный – чистый, что меня невозможно было оторвать от сей аптечной мистернии.
– Я тоже маленьким бывал в аптеках, – мечтательно произнес Булкин. – Дядьке своему пиявок покупал.
– Да, к чему я об аптеках-то заговорил? А к тому, что ныне мне моя похимостная лаборатория и представлялась эдакой огромной аптекой. У меня в подвале даже пол метлахской плиткой вымощен, а степы белым кафелем, почти как у Кюхлера в прозекторской. То есть – всюду чистота и стерильность. А я в белом халате чувствовал себя почти что эскулапом. И вот соединил я все части, указанные в книжке колдовской. Отмерил туда и креатуры синей. Размешал все. И поместил в небольшой глиняный горшок. Креатура при этом как-то жалобно, почти по-детски всхлипнула. Но я не придал этому значения. Накрыл я свое творение белой тряпицей и оставил в тепле. Вернулся в лабораторию через пару часов. Гляжу – вся субстанция увеличилась раза в три, и стала отливать чем-то розовым. Некое бесформенное тесто. А цвет его так походил на человеческое тело. И вот еще, что важно? Я ведь в тот момент начисто забыл о том, что должен представлять нечто конкретное – образ какой-то приятной и юной особы. Нет же. Я, господа не представлял себе ровным счетом ничего. У меня будто память кто отшиб, относительно того, что помимо химических, в этом таинстве задействованы процессы ментальные и даже эмоциональные. Я помню только то, что мне жутко хотелось спать. А так как я увидел, что сия масса растет не по дням, а по часам, я решил перенести ее в медную ванну, стоящую в этой же лаборатории. В ванной этой были обустроены слив и труба, уходящая в подземный водопровод. Были здесь и краны, и шланг для воды. В общем, недолго думая, я выплеснул содержимое горшка в эту самую ванну и ушел спать.
А утром другого дня… Хотя, согласитесь, что утро – здесь понятие условное. Но, как бы там ни было, когда я в очередной раз спускался в лабораторию, я услышал оттуда женский плач. А потом мне показалось, что это плач ребенка. Я вбежал в помещение и сразу проследовал к ванной. А там сидела обнаженная Стешенька! Да, господа, та самая Степанида Рыкова. Моя незабвенная юная любовница, которой было пятнадцать лет от роду. Рыжеволосая юная Стешенька, которую я обманом увез тогда из Института Благородных девиц. Вы помните, наверное, я уже рассказывал про нее. Тогда я подложил фальшивое письмо инспектрисе и директрисе о том, что Стешеньку переводят в другое училище. Помните?»
Травин вновь покраснел, и у него задрожали руки.
– Родион, ты успокойся. Я вижу, что появление этой девицы тебя расстроило больше, чем надобно, – нахмурился Владимир. – На-ка, выпей лучше еще. Успокойся.
Травин махом опрокинул в себя полбокала виски.
– Мы здесь все скоро сумасшедшими станем, – хмыкнул Макар. – Я полагаю, что сразу в новой-то жизни предложат проследовать в «дом скорби» для душевно больных.
Услышав рассуждения Макара, Владимир прыснул и расхохотался в голос. Следом за ним рассмеялись и Травин. И этот неожиданный смех немного рассеял общую тревогу.
– Итак, – продолжал Травин. – Если бы только её появление расстроило меня. Главное потрясение было еще впереди. Но, обо всем по-порядку.
«…Стешенька, юная и прекрасная Стешенька, сидела в этой самой ванной, голая, словно в первый день творения, а вокруг нее белыми хлопьями оседала белая пена. Если бы мне в ту минуту десять трезвомыслящих людей вдруг сказали: «очнись, Родион, не смотри на нее так. Это же – нежить, фантом и бесовская нечисть», то и тогда бы я им не поверил. Ибо в ванной сидела та самая рыжеволосая и мокрая Стешенька. Я вглядывался в ее чистые голубые глаза, круглые плечи, красноватые ореолы сосков, нежные ручки, круглый живот и скрещенные в стыдливости ноги. Полные в ляжках, прекрасные ноги… Я смотрел на все это и забывал, что ЭТО создание может быть совсем не той Стешенькой.
– Родион Николаевич, – плачущим голосом сказала она. – Я замерзла. Мне ужасно холодно и эта липкая пена… Смойте её с меня.
И это был именно ЕЁ голос. Невинный и чуть робкий голос моей милой Стешеньки. Как? Каким образом мироздание сделало круг, и явило ее во плоти передо мною?
Я прикоснулся к ее руке. Она была пухлая и теплая.
– Конечно, конечно, Стеша, – обрадовался я. – Я тебя сейчас ополосну теплой водой и принесу сухую простыню.
– Родион Николаевич, у вас есть мыло?
– Конечно, есть. Земляничное.
Я тут же побежал наверх за полотенцами, мылом и бельем. Да, господа, когда я из комода брал полотенца и простынь, то чудесным образом обнаружил там и женскую батистовую сорочку, девичью сорочку в кружевах.