Страница 55 из 109
– Обожди, – он ухватил ее за пухлую ладошку. – Ну, ты можешь не сердиться и не кричать? Давай сходим куда-нибудь, посидим? А? Нам поговорить надо.
– Эвона, как ты запел, Владимир Иванович! – рассмеялась она. – Посидеть со мной?
– Да…
– А не противно тебе, барину, с солдатской подстилкой в ресторации-то сидеть? Через меня же тогда не меньше полка солдат прошло.
Владимир и сам не заметил, как на глаза набежали слезы. Он схватился за голову.
– Луша, милая, прости меня, негодяя. Прости… Я знаю, что виноват перед тобой.
– Простить тебя? Да, ни за что! Я только и мечтала хоть где-то на земле добраться до тебя и отомстить. Голыми руками задушить тебя хотела. Но, видишь, как оно случилось? Не вышло на земле. Я когда вернулась в Махнево, вся хворая, то мне сообщили, что тебя, окаянного, уже и без меня пришили. Вот только кто – я не знаю. Может, твой дружок Игнат разделался с тобой. А, может, кто из баб деревенских тебя прирезал.
Владимир молча смотрел на Лукерью.
– Но мне что-то сдается, что по горлу тебя полоснул тот мальчишка-иностранец. Кукла твоя заморская. Ты же с ним потом в лесу прятался. Грешил подальше от людских глаз и молвы. Что, стыдно было, содомитом-то стать?
– Луша, прекрати. Давай поговорим в другом месте.
– А если бы он не убил тебя, так я бы сама подкараулила и прирезала. Мне уже терять было нечего. А тут-то, как привели меня в это царство-государство, и как сказали, что ты недалече проживаешь, так я и возрадовалась, что смогу, наконец, добраться до тебя и уничтожить.
– Как? – сквозь слезы усмехнулся он. – Если бы я мог, то и сам бы себя уничтожил.
– Как?! – она потрясла сжатыми красными кулачками. – Уж я-то сумею как-нибудь. Всё царство переверну, а тебе, окаянному, все равно отомщу.
– Луша, прости меня! – вновь взмолился он, и неожиданно для самого себя, упал перед нею на колени.
– Тю-юю! – нервно рассмеялась Лушка. – Глянь-ка, Авдотья, передо мною сам барчук Махневский на колени встал. Ты где-нибудь такое видала? Полюбуйся на этого прохиндея. На колени. Да, перед собственной рабой! Видно, крепко тут тебя припекло, раз ты до такого докатился. Видно, требует высокое начальство, чтобы ты в грешках своих покаялся?
– Причем тут начальство? – всхлипнул Владимир. – У меня самого душа за тебя болит.
– За меня? Болит? Вот это новость! А не болела она у тебя, ирода, когда ты меня на мороз в одной рубахе гнал? Когда стыдилась я наготы своей. Да дрожала на ветрище. Когда твой пакостник Игнат перед моим лицом топором тряс? А? Не болела?
Она еще раз гневно посмотрела на Владимира.
– Не прощу я тебя. Так и знай! Анафему нашлю. Прокляну! Порчу наведу на веки вечные. Колдовские заговоры прочту! – она топала крепкими ножками, которые вместо туфель, были обуты в деревенские лапти – никак не подходящие к ее светскому наряду.
Топала так, что с головы слетела знакомая шляпка, обнажив светлые волосы, заплетенные в косу. Надо признаться, что в эти минуты Лукерья была настолько хороша, что Владимир невольно залюбовался ею.
– Луша, прости, – глупо твердил он. – Прости меня, я подлец и негодяй.
Вместо ответа Лукерья схватила свертки с подарками и, крепко сжав их в сильных крестьянских ладошках, разорвала каждый из них пополам над головой, стоящего на коленях Владимира. На голову Махнева посыпалась карамель, пряники и бусинки разноцветных монпансье. А далее, словно птички, в лицо полетели женские яркие платки.
Владимир всхлипнул еще раз и поднялся на ноги. Пальцы стряхнули остатки мятных пряничных крошек и липкую слюду драже с бортов и плеч нового сюртука. Он медленно выпрямился и, развернувшись, пошагал с обидой домой. Но только он сделал пару шагов, как нечто невидимое, круглое и мохнатое преградило ему дорогу. Владимир налетел на прозрачный шерстяной ком, споткнулся, и растянулся прямо на пыльной терракотовой дороге.
Внезапная боль остро пронзила колени. Он вскочил и грязно выругался.
– А, давно я не встречал тебя, мохнатый болван. Ты бы появился предо мной во всей красе. Я бы рыло твое наглое вмиг бы начистил!
– Обойдешьси… – булькающим хохотом отвечал довольный Гриша.
Владимир размахнулся и пнул то место, которое еще недавно было лохматым комом. Но вместо этого его нога полетела в пустоту, а сам Владимир, не удержавшись, вновь упал на ровном месте. Позади себя он услышал заливистый смех Лукерьи и ее товарки. А так же гогот шерстистого Гриши и его подруги. И весь этот нелепый квартет дружно хохотал над неуклюжестью нашего героя.
Владимир вновь медленно поднялся, оправил полы сюртука и вызывающе усмехнулся. А после тряхнул кудрями и пошагал в сторону своего дома.
* * *
Как только он скрылся из вида в дымке местного тумана, Лукерья перестала хохотать. Она долго смотрела ему вслед, а после ее румяное лицо сделалось печальным. Казалось, что Лукерья прямо на глазах постарела. От прежнего юного облика не осталось и следа. В туман смотрела пожившая и уставшая от страданий женщина. Лицо побледнело, уголки сухих губ опустились книзу, глаза потускнели, а через лоб и щеки пролегли глубокие морщины. Она подняла полные плечи и поднесла ладони к глазам. Через несколько минут улица огласилась безутешным и горьким плачем несчастной женщины. Шерстистый Гриша и его подружка, немало удивленные подобным оборотом, тихо и незаметно исчезли. А Лушкина собеседница Авдотья обняла свою подружку и увела ее на скамью. Лукерья долго плакала и сморкалась в маленький платочек, припрятанный в рукаве неудобного платья. А после, утешившись, она встала и приблизилась к тому месту на дороге, где в пыли валялись конфеты и набивные платки. Она наклонилась и выбрала один, самый яркий васильковый платок и, повязав его на шею, скрылась за воротами Гороховского дома.