Страница 15 из 109
– Да, в прошлой жизни у тебя все было иначе. Циником ты был с раннего детства. Да и тело тебе дали такое, что мало кто из женщин отказывал тебе в любви. Антропос и физиология – так часто имеют огромное значение для жизни индивида! Я все это помню… И знаю, что у тебя в прежнем воплощении были исключительные данные. Редко встретишь красавца, подобного тебе. Стать, порода, отличные мозги! А главное – какая славная потенция! Твой член – это же образец породы! – захохотал демон. – Отчего ты мне так и дорог. В своем монологе я отталкиваюсь от среднего гражданина этого мира. Конечно, вариантов в пространстве настолько много, что Творец едва успевает просматривать всё многослойное кружево собственных реальностей и жизни индивидов в них. Мне кажется, порой, что он совсем не внемлет каждому. Ему не до этого. Он слышит лишь отдельные, особо сильные выкрики. Все остальное у него идет эдаким общим фоном его любимой вечной музыки. Музыки его многомерного творения. Это уже мы, демоны, чаще и шныряем в поисках особых душ. Мы и делаем всю ту грязную и кропотливую работу, которую Главному делать не с руки.
– Вот как?
– Да, так, mon cher! Я столько лишнего болтаю пред тобою. О божьем промысле спокойно говорю. Сие риторство я люблю, и этого не скрою. Тем паче, что все знания потом я удалю…
Владимир улыбнулся кончиками губ.
– Так, на чём я там остановился? Ах, да. На познании этого мира при каждом новом воплощении. Пролетает бессильное детство и уродливое отрочество.
– У меня было весьма неплохое и нескучное детство.
– Ну, с тобой – это случай особый. Не каждому дано родиться любимым и единственным сынком в богатом семействе. А впрочем, даже у самых больших счастливчиков именно в детстве бывают минуты полного бессилия перед волей старших. Например, досужего гувернера, заставляющего учить французские глаголы, вместо игры в мяч на солнечной лужайке. Разве ты сам не помнишь, как однажды летом тебе пришлось штудировать синтаксис французского языка в то время, как рядом, на лужайке возле дома, играли в мяч гости твоей маман. И среди них была одна – молоденькая и хорошенькая Сюзи, которую ты мысленно готов был раздеть уже в неполные семь земных годков. Не помнишь?
– Помню…
– А помнишь, как ты истово проклинал француза со всеми его чёртовыми глаголами. И даже мечтал его убить?
– Да, – усмехнулся Владимир. – Припоминаю немного.
– То-то. А знаешь, я был тогда совсем рядом. И даже думал всерьез помочь тебе в этом мероприятии.
– Зря… Мало ли что придет в голову глупому мальчишке.
– Ты, верно, не помнишь, но в тот же день ты придумал аж целых десять способов убийства этого мерзавца француза!
– Даже так? – Владимир снова хмыкнул и густо покраснел.
– Да, уже тогда я был обеспокоен тем, что как бы твоя репутация будущего соблазнителя и прелюбодея не подмочилась бы деяниями настоящего убийцы. А убийства – это уже не моя прерогатива.
– Ну, вот еще… Я же не душегуб.
– Но тогда-то, клянусь, ты был настолько близок к этому.
– Да, бросьте вы…
– Помилуй, ты даже детально продумывал, как накормить этого несчастного Жана пирожными с крысиным ядом.
– Какой кошмар, – от стыда Владимир закрыл глаза.
– У твоей матушки в кладовой хранился пузырёк с этой пагубой. И вот ты, наполненный решимостью отравить француза, спустился…
– Довольно, Виктор. Мне стыдно…
– Как скажешь… Поверь, но в те минуты я с восхищением смотрел на твое милое и такое не по-детски злое и мстительное личико. Но мне было чертовски жаль тебя терять. Ведь если бы я дал тебе тогда волю, тебя бы тут же прибрал в свои лапы какой-то иной демон. Намного проще и бескомпромиссней меня. Знаешь Махнев, те мои коллеги, что работают с душами убийц, они ведь не разговаривают стихами.
– Я понимаю, – с волнением отвечал Владимир.
– Они и лавандовые поля не выращивают. И фламинго у них над озерами не летают. Там все скромнее и тривиальнее, Махнёв. А главное – без лукавых премудростей. Там всё, Махнев, довольно наглядно и весьма грустно.
– Да, уж…
– Так что, ты можешь вполне поблагодарить своего патрона за то, что несколько раз в твоей короткой жизни он оттащил тебя от края иной бездны, которая считается более тяжким грехом, нежели прелюбодеяние.
– Спасибо вам, Виктор, – глаза Владимира увлажнились.
– То-то же.
Они оба молчали, слушая шорох тихих волн.
– A propos, на чем мы с тобой остановились? Ах да, после нудного и скучного детства идут совершенно гадкие годы отрочества, когда на чистом лбу и щеках, словно клубника в июне, зреют пышные бутондамуры
[3]
[Бутондамуры, Bouton (d'amour), бутон (цветочная почка) – прыщ (любви). Так в 19 веке шуточно называли прыщи на лицах зрелого возраста.]
. И весь ты становишься таким нескладным и гадким, что порою кажется, что в этом теле нельзя более жить. А дальше – еще хуже – вновь учёба и набивание шишек. А плоть? Глас плоти звучит настолько сильно, что впору грызть косяки в учебном классе. И вот, наконец, твои товарищи рассказывают о том, как всё это бывает у взрослых джентльменов. И что там, на Никольской, за углом, находится то вожделенное место, где исполнятся твои самые смелые мечты. То место, где с легкостью решится всё. Всё! В тот момент тебе кажется, что нет ничего важнее, чем насытить собственную голодную плоть в том страшном и всесокрушающем желании. Да, мой друг. И перед нами во всей красе предстает дешевый бордель какой-нибудь мадам Кубышкиной, провозгласившей себя на французский манер, скажем, Женевьевой Делакруа. Но от француженки у этой рыжей и жадной бестии есть только жалкий бантик на глубоком декольте безвкусного лимонного пеньюара. Но ее ленивые и потасканные девахи знают свое древнее ремесло.
Владимир хмыкнул.
– Я опущу подробности. Они нам всем известны. И вот, после небольшого конфуза, суеты, трясущихся ладоней со смятым рублем, ты, наконец, оказываешься во святая святых – женской спальне. Ох и ах! О, боги. И вот… О, Жюли! Или… О, Адель! О, Мари… Всё это весьма прекрасно. Вначале. А потом и первые мысли: «Неужто это именно то? Оно самое? То, о чем знает каждый взрослый мужчина. Не может быть! Что-то не так. Отчего все так быстро? И почему так стыдно? И почему она отвернулась? О, боже, она оказалась так худа и некрасива в ярком свете дня! И этот рваный спущенный чулок… И как здесь грязно. И дохлые мухи на стенах».