Страница 29 из 37
25 глава
Глеб
Ужин у Машиной мамы — это, пожалуй, страшнее, чем разговор с отцом в его кабинете после той злополучной аварии. И это я говорю как человек, который лично пережил оба события…
Мы с Ромой готовимся к нему добрых полчаса — если можно назвать «подготовкой» лихорадочные поиски хоть чего-то приличного среди наших чемоданов, забитых футболками и спортивными шортами.
— У меня есть одна нормальная рубашка, — сообщает Рома, роясь в куче вещей с видом полководца перед решающим сражением. — Но она мятая так, будто ее переехал трактор. Дважды.
— Разгладим утюгом тети Вали, — говорю я, вытаскивая из чемодана свою единственную приличную вещь — темную футболку без единого пятна, что уже само по себе достижение после столького времени работы в огороде.
— А если она спросит про наши планы на осень? — нервничает Рома, застегивая рубашку не на те пуговицы и тут же начиная заново. — Что мы скажем? «Простите, Надежда Сергеевна, конкретных планов пока нет, но мы дважды в день таскаем воду и умеем колоть дрова»?
— Скажем правду, — отвечаю я, хотя внутри у меня самого узел из нервов размером с кулак. — Что мы не знаем всего наперед, но точно знаем, что не собираемся ее бросать.
Мы приходим ровно к назначенному времени — с букетом полевых цветов, наспех собранных по дороге (идея Ромы, и, надо признать, неплохая), и с тем самым выражением лиц, с каким, наверное, ходят на защиту диплома перед особо строгой комиссией.
Надежда Сергеевна встречает нас у порога — прямая, собранная, в накрахмаленной блузке, будто это не домашний ужин, а официальный прием в сельсовете. Она окидывает нас долгим, изучающим взглядом, забирает цветы почти без эмоций на лице и молча указывает на стол.
Стол и правда накрыт по-праздничному: наваристый борщ, картошка со шкварками, соленья, пирог с вишней на десерт — видно, что готовилось это все не абы как, а с явным намерением произвести впечатление, хоть и с каким умыслом, понять поначалу сложно.
— Итак, — говорит она, не притрагиваясь к еде, когда мы наконец рассаживаемся, и Маша нервно ерзает рядом со мной, зажатая между двумя своими «женихами», как между двумя огнями. — Двое. На одну девушку. Объясните мне, взрослые, дорогие, городские мальчики, как вы себе это представляете дальше. Осенью. Когда уедете обратно в свою столицу, к своей прежней жизни…
Рома открывает рот. Я вижу по его лицу, что сейчас он попробует отшутиться, как делает всегда в неловких ситуациях, но я успеваю первым, потому что чувствую всем нутром, сейчас не время для его обычного обаяния. Сейчас нужна голая, неприкрытая честность.
— Мы не уедем насовсем, Надежда Сергеевна, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя сердце колотится где-то в горле. — Точнее, уедем — но не так, чтобы забыть про Машу и про это место. Я уже все обдумал, много раз, бессонными ночами, если честно… У меня есть деньги и связи, и я хочу вложить их в это село — не для галочки перед отцом, не для отчета, а по-настоящему. Тетя Валя рассказывала, что у вас тут дорогу до района не чинили лет десять, что молодежь бежит в город при первой возможности, потому что тут негде нормально работать и жить. Я могу это изменить. Хочу здесь бывать не на правах отбывающего наказание городского мажора, а на правах человека, у которого тут — дом. И девушка, которую он любит по-настоящему…
Мама Маши моргает — явно не ожидала такого обстоятельного, взрослого ответа, а не привычных пустых обещаний.
— А я, — вступает Рома, и в его голосе, вот тебе раз, тоже не остается ни капли обычной легкости, — я вообще-то с самого детства мечтал о своем спортивном лагере для детей. Для таких, у кого руки золотые, а возможностей ноль, как когда-то, наверное, было у многих ребят в этой деревне. Тут места — вагон. Речка, полей много, чистый воздух. Я хочу построить его тут. Рядом с Машей. Рядом с вами, Надежда Сергеевна, если, конечно, позволите нам всем остаться где-то поблизости от вас…
За столом повисает тишина, которую нарушает только тихое звяканье вилки — это тетя Валя, сидящая за столом «для моральной поддержки», роняет ее от избытка чувств, а потом смущенно поднимает и делает вид, что ничего не произошло.
Мама долго смотрит то на одного, то на другого, будто взвешивает каждое сказанное слово на невидимых весах.
— А если поссоритесь? — спрашивает она наконец, и в ее голосе слышна не столько злость, сколько искренняя, материнская тревога. — Двое мужчин рано или поздно передерутся из-за одной женщины, так уж заведено природой, я много таких историй повидала на своем веку.
— Мы уже проверили, — вдруг подает голос Маша, до этого сидевшая ни жива ни мертва, теребя край скатерти. — В первую же неделю. Подрались из-за меня с местными, а потом сами сели и по-честному поговорили друг с другом обо всем. И решили, что дружба важнее ревности. Мам, они друг друга знают с самого детства. Это не соперники. Это… — она задумывается, подбирая правильное слово, — это как два брата, которые вдруг оба влюбились в одну девушку и решили, что делить меня — не позорно и не стыдно, а просто честно по отношению ко всем нам троим.
Мама долго молчит, глядя на дочь с таким выражением, будто видит ее впервые — не маленькой девочкой, а взрослым человеком, способным принимать собственные, пусть и странные для окружающих решения.
— Я подумаю, — говорит она наконец, тяжело вздыхая. — Это все, что я могу сейчас обещать. Подумаю по-настоящему, без предубеждений, раз уж вы оба так серьезно…
Именно в этот момент со двора доносится гул моторов — незнакомый, дорогой, совсем не похожий на звук здешних тракторов и стареньких «жигулей». Кто-то паркует у калитки сразу две машины, и я по одному только звуку двигателей чувствую, как у меня внутри все обрывается.
— Твою ж, — тихо роняет Рома, побледнев. — Кажется, к нам гости.
Я выглядываю в окно — и вижу до боли знакомый черный автомобиль отца, а рядом с ним точно такой же дорогой внедорожник, который принадлежит отцу Ромы.
— Приехали проверить перевоспитание, — говорю я обреченно. — Именно сегодня. Именно сейчас. Как всегда, идеальное чувство времени…