Страница 21 из 37
18 глава
— Ну ребят, правда… нам нельзя…
— Что — правда? — Рома шепчет мне прямо в ухо. Его голос низкий, чуть хрипловатый, и от него мурашки бегут по коже так сильно, что я чувствую их даже между ног… — Скажи, что тебе не нравится. Скажи — и мы сразу отпустим. Честно-честно…
Я молчу. Мне безумно стыдно, но я молчу. Потому что не могу выдавить из себя ни слова, когда его большой палец снова проводит по моей коже — уже ниже, почти у самого края джинсовых шорт.
— Мне воды натаскать надо… — лепечу я наконец, голос совсем слабый. — Грядки полить. Курей…
— Подождут, — Глеб ловит мочку моего уха зубами. Прикусывает нежно, но достаточно остро, чтобы я ощутила немного боли. Потом сразу же проводит по ней горячим языком, успокаивая, и вот это сочетание легкой остроты и нежной ласки почти лишает меня последних мыслей. — Они никуда не денутся…
Он чуть отстраняется и смотрит на меня сверху вниз. В его глазах пляшут черти.
— Маша боится своей мамы, — тихо говорит он, — а целуется так, будто не боится ничего на свете…
Я открываю рот — сказать что-нибудь дерзкое, колкое, что вернуло бы мне хоть каплю достоинства. Но в этот момент Рома, не выдержав, медленно проводит ладонью выше под мою майку. Его пальцы находят нижний край лифа. Большим пальцем едва заметно он поглаживает чувствительную кожу. А Глеб в то же время наклоняется и целует меня снова — уже не глубоко, а медленно, сладко, смакуя мои губы, как будто они самые вкусные, самые желанные в мире…
И вместо слов из моего горла вырывается тихий, дрожащий, совершенно беспомощный стон…
— Ма-а-ша! Ты где⁈ И где эти двое тоже куда-то делись!
Сердце ухает в пятки.
Мама.
И она ищет не только меня…
Я отпрыгиваю так резко, что сено неприятно колет, застряв в одежде. Кубарем выкатываюсь из стога, на ходу выдергивая соломинки из косы, одергивая задравшуюся майку, прикрываю ладонью пылающие щеки.
— Да, мам! Я тут! — голос получается выше обычного. — Я… Кхм-кхм… сережку обронила!
Она возникает в проеме сарая, чуть заслоняя яркое и жаркое солнце. Смотрит. Долго. Прищурившись и нахмурившись. По позвоночнику тут же бежит холодный пот.
Черт, я что-то точно забыла сделать по хозяйству!
— Сережку, значит, — цокает языком. — Обе вон на месте…
Хватаюсь за уши. Обе и правда на месте.
О, боже.
— Это… это другая. Бабушкина. Я ее в кармане ношу, на счастье… — лепечу я полную ерунду, натянуто улыбаюсь и киваю.
И именно в этот момент теплые, уверенные пальцы Глеба медленно скользят по моей голой щиколотке…
Он лежит в сене, полностью скрытый высоким стогом, и мама не видит ни его, ни Рому, ни того, что происходит ниже моей талии. А он… он не спешит. Кончики его пальцев ласково, почти благоговейно поднимаются вверх по моей ноге — легко, словно перышком, но с такой горячей нежностью, что у меня перехватывает дыхание. Он проводит по косточке, потом выше — по икре, медленно обводя круги под коленом, где кожа особенно чувствительная. Каждый круг отзывается сладкой, тянущей дрожью, которая поднимается все выше, прямо к середине бедер.
Я стою, улыбаясь маме, а внутри меня все уже горит.
Пальцы Глеба становятся смелее. Они забираются под край джинсовых шортиков, гладят нежную кожу внутренней стороны бедра — там, где почти никто никогда не касался. Медленно, дразняще, он поднимается все выше. Я чувствую, как его большой палец легко, почти невесомо проводит по краю моих шортиков, а потом скользит чуть глубже, лаская горячую кожу.
Мои колени слабеют. Между ног становится жарко и мокро, пульсация нарастает с каждым его прикосновением. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы не застонать, и изо всех сил впиваюсь ногтями в свою ладонь, но это не помогает. Тело предательски выгибается навстречу его руке, жаждая большего.
— Маша? Ты в порядке? — спрашивает мама, слегка нахмурившись.
— Д-да… конечно, — выдыхаю я дрожащим голосом, продолжая глупо улыбаться. — Просто… жарко сегодня.
А Глеб в это время уже полностью подсунул пальцы к тонкой ткани трусиков и медленно, очень нежно гладит кожу рядом. Я едва не закрываю глаза от удовольствия.
Я улыбаюсь маме.
Я улыбаюсь, а внутри меня все дрожит и тает от его ласковых и таких наглых пальцев…
— А парни-то городские где? — мама окидывает двор взглядом. — Отцы их нам на голову свалили, велели в строгости держать, при деле. А они с утра как сквозь землю…
— Спят, наверное! — выпаливаю я слишком быстро. Пальцы Глеба замирают — и тут же опускаются, сжимают мне колено, будто в наказание за «спят». — С дороги ж устали. Городские. Изнеженные…
За стогом сдавленно фыркают в два голоса. Едва слышно, конечно.
— Изнеженные, — хмыкает мама. — Ну-ну. Раз нашлась, иди воды натаскай, грядки полей и всех покорми. До обеда чтоб все сделала. И этих городских своих сыщи, скажи, чтоб шли обедать.
— Ага, — выдавливаю. Палец Глеба гладит подколенную ямку, и у меня подгибается нога. — Ага, мам. Мигом…
Она разворачивается и уходит обратно к дому, а я стою, привалившись спиной к теплой стенке сарая, и чувствую, как ноги у меня подкашиваются от одного только пережитого страха.
Из-за стога, кряхтя, поднимаются двое — растрепанные, с сеном в волосах, оба с таким виноватым и одновременно донельзя довольным видом, что я не знаю, смеяться мне или убить их обоих.
— «Изнеженные», — повторяет Рома, приподнимаясь на локте, и у меня внутри все сжимается. — Ну держись, Машенька. Ты еще ответишь за эти словечки свои.
Ну вот за что? За что мне все это? За что мне вот настолько судьбенка мстит?
За что отцы сослали их именно сюда, в эту богом забытую деревню?
И, главное, почему оба, не сговариваясь, выбрали меня?
— «Этих городских своих», — с наслаждением повторяет Рома. — Мы официально твои, Машунь. Мама разрешила.
— Заткнись, — шиплю я, но сама уже улыбаюсь, потому что удержаться просто невозможно.