Страница 11 из 37
10 глава
Маша
Утро наступает быстро.
Только что, кажется, я закрыла глаза — и вот уже солнце высоко и лупит в окно, петух за стенкой орет так, будто его режут, а в голове кто-то методично бьет молоточком по вискам…
Я сползаю с кровати, держась за стену.
Ой, мамочки. Вино. Зачем было пить то вино из горла? Зачем вообще я пошла с ними?
И тут память услужливо подбрасывает: теплая черная вода, ива, губы Глеба. Я роняю лицо в ладони и тихо вою. Нет. Нет-нет-нет. Этого не было. Я решила, что этого не было.
За окном уже вовсю кудахчут куры, а грядки сами себя не польют. Мама вот-вот вернется из райцентра, и если двор будет стоять ненапоеный, мне устроят такое, что вчерашний участковый покажется ласковым…
Надо вставать. Надо работать.
Голова раскалывается, но хозяйство не ждет.
Спасает меня летний душ.
Он у нас во дворе — дощатая будочка, бак на крыше, вода в нем за ночь остыла до ледяной. Я становлюсь под него, дергаю веревку — и ахаю, когда холоднющая струя бьет по плечам, по спине, по затылку.
И — оживаю.
Молоточек в висках стихает. Кожа покрывается мурашками, дыхание перехватывает, а в голове наконец проясняется. Я стою под ледяной водой, запрокинув лицо, и смеюсь — просто потому, что хорошо, потому что лето, потому что мне восемнадцать и вся эта странная, шальная ночь была, кажется, лучшей в моей жизни.
Хотя признаваться в этом я никому не собираюсь. Особенно двум городским.
Натягиваю старенький топик — тонкий, выгоревший, на тонких бретельках, в нем только по жаре в огороде и париться, — джинсовые шортики, кеды. Волосы заплетаю во влажную косу. Хватаю лейку.
И иду воевать с грядками.
* * *
Свои я поливаю быстро. Дело привычное, руки сами все делают, пока голова отдыхает.
А потом, управившись, перелезаю через низкий плетень к тете Вале — проверить, не нужно ли чего, да и… ладно, чего себе врать. Глянуть, как там перевоспитываются столичные.
И вот тут я останавливаюсь как вкопанная.
Потому что посреди тети-Валиного огорода, между грядок, в семь утра, копаются Глеб и Рома.
В одних шортах.
Я зажимаю рот ладонью, чтоб не прыснуть. Видок у них… ну, скажем так, городской лоск изрядно потрепало. Рома стоит, опершись на лопату, с видом мученика. Глеб сосредоточенно дергает что-то из земли — кажется, морковь, хотя по тому, как он на нее смотрит, можно подумать, что это его личный враг. Тетя Валя командует с крыльца, как генерал.
Я уже открываю рот сказать что-нибудь едкое.
И — забываю.
Просто забываю все слова разом.
Потому что утреннее солнце ложится на них обоих так, что у меня пересыхает во рту.
Рома невероятен, на самом деле… Тело баскетболиста — поджарое, вытянутое, с широкими плечами и узкими бедрами. Спина блестит от пота, и когда он поворачивается, я вижу, как под смуглой кожей перекатываются мышцы живота — ровными, четкими гранями. Фиолетовая челка прилипла ко лбу, и он смахивает ее тыльной стороной ладони, оставляя на виске полоску земли, и от этого почему-то становится только… только хуже. Для меня хуже…
А Глеб — другой. Плотнее, тяжелее, литой какой-то. Плечи шире, грудь рельефнее, и на ней — та самая золотая цепочка, которая сейчас прилипла к коже и поблескивает на солнце. Капля пота скатывается у него по шее, по ключице, ниже, по выемке между мышцами груди, к животу — и я провожаю ее взглядом, как завороженная, пока не спохватываюсь и не отвожу глаза.
Два разных. Один — гибкий и легкий. Другой — тяжелый и основательный. И оба — будто их с журнальной обложки в эту морковную грядку уронили.
Несправедливо. Вот честно. Так не бывает.
— Доброе утро, — выдавливаю я наконец и сама слышу, как сипло звучит мой голос.
Они оборачиваются разом.