Страница 10 из 27
Яга отступила, позволив старухе увидеть меня. И снова время застыло, сжалось, как пойманный в силки птенец. Я выпрямилась, давая старой ведьме рассмотреть меня получше. Сердце колотилось так сильно, будто норовило вырваться на свободу из тесной клетки. Ненависть в черных глазах обжигала круче кипятка. Хотелось отпрянуть, прикрыть лицо ладонями, но я помнила наказ Яги.
«Гляди, не отворачивайся», – сказала она.
Подобно наставнице, я гордо задрала подбородок и ответила спокойным, чуть надменным взглядом.
— На тебя похожа, – пробормотала старуха и подергала руками, силясь скинуть огневые плети. Те впились в ее кожу, оставляя ожоги. – Что ж ты, Яга, ученицу свою от всех прячешь?
— Мала она еще, – ровно ответила та. – Подрастет, и в люди ее отправлю.
В разговоре угадывалось что-то недоступное моему взору. Слова имели второе дно, как ларец с секретом. Эта мысль, ясная как солнце, больно кольнула меня.
— Нечего у девок красоту отбирать, – резко бросила я. Повинуясь движению моих пальцев, огненная ящерица радостно ощерила пасть. Брови старухи опалило тонкой струйкой пламени. – Не тронь ни Алену, ни кого другого!
— Дерзкая какая, – усмехнулась старуха. Боль заставила ее поморщиться, но не испугаться. В черных глазах промелькнули отголоски напряженных дум – неуловимых, как птица в небе. – Далеко пойдет.. Ладно, будь по-вашему.
Яга едва заметно вздрогнула. В ее взгляде острым клинком промелькнуло удивление.
— Так легко отступишь?
— Стара я, да не глупа: вас двое – я одна.
Кощей, до этого молчавший, шагнул на середину комнаты. Его начищенные до блеска кожаные сапоги тускло сверкнули в лунном свете. Под каблуками треснули осколки черепов.
— Слово дай, красавица, что мстить не станешь!
Старуха улыбнулась и завозилась, силясь заглянуть подальше, за край колдовского блюдца.
— Кощеюшка, ты ли, негодник? Ох, по голосу чую, что ты.
— Верно он говорит, – заметила Яга, тоже приближаясь к блюдцу и склоняясь над ним. – Вернешься ведь. Злее прежнего!
Я тихонько охнула. Значит ли это, что нам надобно?.. Нет, убивать и калечить я никого не стану!
Повинуясь суматохе моих мыслей, пламя заплясало, как опьяненный брагой скоморох. Деревянные стены чужих покоев затрещали, потолок загудел, грозясь обвалиться. Старуха вздрогнула всем телом и торопливо, будто слова жгли ей язык, крикнула:
— Обещаю, изверги! На крови клянусь: не украду больше ничью молодость, а вас не трону! Отпустите только.
Острые длинные ногти старухи иглами вспороли кожу ее ладоней. На пол тягуче упали алые капли и багровыми кляксами растеклись по половицам. В тот же миг поднялся ветер, а всю округу тряхнуло, как если бы кто-то перевернул вверх дном полный приданого сундук.
Яга кивнула, и я медленно отозвала дар. Огонь, куснув напоследок старуху за плечо, с шипением истаял, как туман поутру. Я с трудом сделала шаг назад, чтобы меня не было видно в блюдечке, а затем покачнулась и упала на руки Кощею. Тот сжал меня в объятиях и оттащил к лавке, глазами показывая, что надобно молчать. Я и не спорила. Из носа хлынула кровь, а тело обмякло, как мокрая тряпичная кукла.
Хорошо, что старуха этого уже не видела!
— Краса-то тебе в этот раз на что? – спросила Яга. – Что надумала, Елена?
— Царя шамаханского очаровать хочу, – ответила она не таясь, а, наоборот, бахвалясь. – Богат и знатен он, а царство его словно лакомый кусочек на блюде.
Яга усмехнулась. По разобранной трапезной пронесся тихий перезвон ее серебряных браслетов.
— Ну да выкрутишься как-нибудь. Нравы там чуждые нам: девки, говорят, ходят в платки замотанные.
Скрипнула заслонка, и из печи осторожно высунулся вороний клюв.
— В платки замотанные, – задумчиво повторила старуха и вдруг резко обронила: – Ладненько, поговорили – и хватит. Здоровья желать не буду, да и прощаться тоже. Свидимся!
Блюдце смолкло. По полу покатилось алое яблоко. Яга подняла его, обтерла о юбку и, недолго думая, с хрустом надкусила.
— Ну вот и все, – шепнул мне Кощей. – Вот и сказочке конец, а кто слушал – молодец!
В пустой голове огрызки мыслей носились крикливыми галками. Навалившаяся слабость сковала надежнее цепей. Сквозь пелену опускающегося тумана я разглядела приблизившуюся Ягу. Ее прохладная ладонь легла на мой горячий лоб.
— Ты молодец, Василиса, – тихо повторила она. – Тут Кощей прав.
Ее слова драгоценными каменьями упали мне в сердце и засияли в лучах ослепительной улыбки Кощея. Той, что я успела увидеть, прежде чем растворилась в пахнущей травами и яблоками темноте.
Домовой наводил порядок в трапезной. Его негромкие, полные досады и горечи вздохи доносились из красного угла. Там горой высились вещи, требующие починки: и кухонная утварь, и пара лавок, и скособоченный сундук. Сметенные в одну большую кучу осколки черепов ждали своего часа. На лежанке у печи посапывал черный ворон.
В окно заглянула луна. Она покачнулась на темных облаках, как на волнах, и камнем соскользнула в глубину ночного неба.
Кощей поднес к губам чашку с ромашковым чаем и сделал глоток. Яга отщипнула от рыбного пирога кусочек и не глядя отправила его в рот. Взгляд льдистых глаз не отрывался от блюдечка. Алое спелое яблочко неспешно катилось по каемочке. На серебристом дне, стоило только ряби успокоиться, промелькнуло молодое мужское лицо с шапкой медных волос.
Возлюбленный Василисы привстал с коня, будто почуял, что за ним наблюдают. Пальцы натянули повод. Костяшки побелели от затаенного напряжения.
— Когда ты ей скажешь? – спросил Кощей и кивнул на молодца на коне. – Когда откроешь правду о нем?
Яга склонила голову набок и задумчиво коснулась мочки уха. Тяжелые золотые серьги с тихим лязгом соприкоснулись с перстнями. Ее глаза сощурились, всматриваясь в картинку на дне блюдца.
— Всему свое время, друг мой. Всему свое время..