Страница 37 из 74
Глава 11
Фрол Терентьевич Долгополый сидел во главе стола. Перед ним стоял пузатый бокал с коньяком, к которому он даже не притронулся. Взгляд буравил сибирскую гостью.
Ефросинья Степановна Преображенская, только что вернувшаяся из Академии, устроилась в кресле. Она выглядела слегка уставшей, но держала спину прямо. Взгляд Долгополого ни разу не смущал её.
— Дорогая Ефросинья, — Долгополый начал издалека. — Что можете сказать о Елисее Святославовиче? Каковы впечатления после боя на арене?
Ефросинья чуть склонила голову и поправила выбившуюся из прически медную прядь. В её памяти вспыхнули воспоминания о том, как самоуверенный мальчишка оседлал трехметровую гниющую тварь и прокатился на ней по песку.
— А что я могу сказать, Фрол Терентьевич? — она пожала плечами. — Елисей точно не из тех, кто пасует перед трудностями. Он не боится выходить против тварей Опасных земель, действует нестандартно, можно даже сказать безрассудно. Но это безрассудство работает. Он всегда готов прийти на выручку. Ну и… в некоторой степени он джентльмен. Если, конечно, к московским аристократам вообще применимо это слово.
— Джентльмен… Что ж, понятно. Герой-одиночка с комплексом спасителя. Это можно использовать.
Глеб хмыкнул. Фрол Терентьевич взглянул на своего сына, который стоял у камина и теребил манжету дорогого пиджака. По лицу сына пошли красные пятна при одном только упоминании Ярославского. Неужели возникла аллергия на одну только фамилию? Хм, поучить выдержке сына не помешает. Аристократ не должен выдавать своих эмоций.
— Вы всех московских аристократов будете судить по случаю в «Ночном соловье»? — спросил Глеб. — Так там даже не аристократы к вам пристали, а купеческое отребье!
— Глеб, а ты? — из тени угла, прошелестел Степан Ильич Преображенский. — Ты смог достать то, что я просил?
Глеб дернулся, словно его ударили током, сунул руку во внутренний карман пиджака и вытащил небольшой пакет.
— Смог, — буркнул он, подходя к столу и бросая пакетик на полированное дерево. Внутри лежали несколько темных волосков. — Только я не знаю, для чего вам этот мусор. Вы собираетесь куклу вуду из него лепить, Степан Ильич? Мы вроде бы магией занимаемся, а не деревенским шаманством.
Степан Ильич двумя пальцами подцепил пакетик и поднес его к свету настольной лампы. Его выцветшие глаза блеснули при свете лампы, как будто радостно вспыхнули и тут же погасли.
— Для того, молодой человек, чтобы выяснить его генотип, — скрипучим голосом ответил Преображенский. — На основании алхимии и генетики мы сможем выяснить слабые стороны рода Ярославских. Их предрасположенности, мутации живицы. Если мальчишка так быстро прогрессирует, значит, в его крови есть аномалия. И я найду ее.
— Ну да, ну да, — скептически фыркнул Глеб. — Ищите. А пока вы там в пробирках ковыряетесь, этот ублюдок собирает вокруг себя армию и набирает авторитет. Вроде бы даже собрался очки набирать на закрытии Прорывов.
— Ничего страшного, — Степан Ильич спрятал пакетик в карман. — Путем некоторых изысканий я уже нашел человека, который сможет повлиять на ход выполнения нашей задачи.
Глеб заинтересованно приподнял бровь:
— Вот как? И кто же это?
— О, с помощью вашего отца у меня получилось провернуть небольшую комбинацию, — Преображенский растянул губы в улыбке. — Правда, пришлось встретиться с одним из сподвижников Ярославского. Да, я… кхм… По вашему выражению «поковырялся в пробирках» и у меня получилось надавить на нужные точки. У каждого человека есть слабости: долг, семья, страх смерти. Я воспользовался одной из этих слабостей, причем сразу у двух людей. А ваш отец смог зайти через имперскую службу… Впрочем, об этом он вам сам расскажет. Зато теперь у нас получится закинуть к нему человечка, который сможет выполнить одно важное поручение.
— И что же это будет за поручение, папенька? — осторожно спросила Ефросинья, чувствуя, как по внутренностям проносится щекотка тревоги.
— Не стоит беспокоиться, душа моя, — ответил Степан Ильич. — Тебе не стоит забивать свою прелестную головку такими сложностями. Но ты можешь продолжать улыбаться Ярославскому.
— Даже несмотря на то, что вы против его семьи плетёте заговоры? — подняла она бровь.
— Не «несмотря», а «вопреки», — снова растянул в улыбке тонкие губы Степан Ильич. — И что тебя так обеспокоило? Неужели сердечко сибирской княжны дрогнуло? Ты же сама недавно сказала, что слово «джентльмен» неприменимо к московской аристократии. Так что тебя не должно это смущать ни в коей мере! Фрол Терентьевич, считаю своим долгом упомянуть, что я не разделяю мнение моей дочери. Вы и ваша семья как раз являетесь в высшей степени образцом истинного дворянства!
Фрол Терентьевич склонил голову в знак благодарности и выдал мину из разряда: «ох уж эти детки… никогда не следят за своим языком».
Глеб почувствовал что разговор заходит куда-то не туда, поэтому решил сменить тему. Он подошел к Ефросинье, изобразив на лице самую галантную улыбку, на которую был способен:
— Ефросинья Степановна, а не желаете ли вы совершить небольшой променад? Я бы показал вам вечернюю Москву. У нас есть пара очень интересных заведений. Закрытые клубы, куда пускают только элиту. Там вы сможете увидеть настоящих представителей аристократии, а не то быдло, которое помешало вам сформировать верное мнение.
Ефросинья мысленно вздохнула, но выдержала маску вежливой заинтересованности:
— Что ж… Вполне. Думаю, я смогу прогуляться. Тем более что в Москве я мало где была, а то заведение, показалось мне… не самым респектабельным местом.
— Ой, да забудьте про тот клоповник! — воскликнул Глеб, предлагая ей руку. — У нас тут есть заведения, куда пускают людей только высшего света. Никакого купеческого сброда. Позвольте мне устроить для вас экскурсию по лучшим местам столицы!
Ефросинья поднялась, оперлась на его руку и бросила задумчивый взгляд на отца, который уже растворился в тенях кабинета.
Вечером я сидел в своем кабинете на базе в Балашихе. В открытую форточку тянуло запахом мокрой глины, сырости и… жареной картошечкой с луком. Матрёшка снова колдовала на кухне, и желудок предательски урчал, напоминая, что на одних роллах долго не протянешь.
Передо мной на столе лежали распечатанные карты и планшет. Степан Борозда и Гордей Степанцов стояли по обе стороны от стола, напоминая суровых церберов.