Страница 76 из 123
3
Кап-кап-кап.
Кровь с серпа капала на лоб Марьи и превращалась в бусы и обережную вышивку на рубахе.
– Хорошо ли тебе девица? – раздавался ехидный голос. – Хорошо ли тебе, красная?
Она не сразу поняла, что лежит на горе обескровленных тел. Витязи пали, сражаясь за чужой род. Кто будет держать ответ перед их родами? Только Моровецкие.
Холодно. Зябко. Мерзко. Марья привстала, чтобы посмотреть на молодицу, державшую серп, – и сразу полетела вниз сквозь мглу. Кипучую, гадкую, не желавшую отпускать. Но темнота была вынуждена уступить, ведь без Марьи не закончится это злое время, не прервется нить, которая портила узор, но никак не желала касаться серпа.
Марья очнулась в холодном поту у крыльца. Надо же – окаменела, когда вышла из избы Горыни. Чужая кровь защищала княжеский род, и от этого становилось не по себе. Велика плата за спокойствие Гданеца. Если десяток весен назад их враги утихомирились, то теперь снова нападали и не собирались никого щадить. Отец рассказывал, что род Огнебужских сам не мог решить, что делать: то ли предлагать мир, то ли идти до конца, брать столицу и облагать данью. И кто знает, что хуже: сожжение, жертвы, разруха или медленное уничтожение, с промежутками в несколько лет.
Теперь Марье стало ясно: в войне были замешаны боги, и не с людьми надо говорить, не у чужого рода просить милости, а у Перуна, Велеса и Мокоши.
— Княжна, – тихо позвал Дербник.
— Я в порядке, – тряхнула головой она. – Нам пора.
Березник топтался на месте и фырчал, мол, опять вытащили на холод и заставляют мчать невесть куда. Марья сникла: тело до сих пор болело после долгой дороги. Оставалось надеяться, что путь к Хортыни не займет много времени.
— Долго ехать? – полюбопытствовала она у Горыни.
Староста или держал их совсем за несмышленышей, или не скрывал, что водит дела с городом. Он собирался прикупить кое-каких вещей к зиме, зерна, муки, ткани. Марья чуть не спросила: «Как же ты, друже, потащишь это все через дебри?»
— Как хозяин накажет, – ответил Горыня. – Обещался вывести к вечеру, а там поглядим.
Дикий лес тянулся далеко, аж на несколько волостей. Если зайти и принести добротную жертву князю, то можно было через день выйти с другого конца. Но если Лешему или мавкам не понравится жертва, будешь плутать седмицами. Или наткнешься на болото с лихими марами.
Им повезло. Леший не собирался водить Горыню вокруг да около – видать, ценил старосту оборотней. И за какие только дары? Марья второй день думала о союзе между слугами Велеса и лесным князем. Нечисть могла объединиться только против одного врага – людей. Но почему тогда Горыня помог им? И кем был «он», о котором твердил староста? Неужто Лихослав?
Марья забралась на Березника, Дербник запрыгнул следом, и они тронулись в путь. Впереди ехал Горыня, сзади – Сова. Перевертыши провожали их косыми, злыми взглядами. Если бы не староста – наверняка плевались бы проклятиями.
За околицей светились смарагдовые огоньки: лесные духи следили за чужаками. Они бежали по покрывалам червонных листьев, по сырой земле, просачивались сквозь кусты, что торчали толстыми иглами между деревьев. Горыня повел их по протоптанной тропке, видать, хорошо знакомой.
Свежий воздух щекотал горло, смесь запахов кружила голову. Прелость и хвоя сливались воедино, едва заметно тянуло болотом. Марья одернула себя: не стоило поминать топи! В лесу всякая лихая мысль становится явью, оживает чудищем, оборотнем или огромным оврагом, на дне которого прячется сама Смерть.
Вацлава рассказывала, что заплутавшие люди иногда возвращаются из чаши, но – безумными, с широко распахнутыми очами и бессвязной речью. Неудивительно. Когда перед лицом возникает неведомая чудь или собственный кошмар, поневоле бежишь, пятишься или замираешь в ужасе.
«Ай, глупая, – поругалась Марья, – сказано же: не думай про злое!»
Только тревожные мысли сами пролетали в голове. Не зря учили: от мшистой чащи добра не жди – затуманит голову, заберется в сердце, вырвет его, выпьет всю кровь. Жаден до нее лес, ой как жаден! Марья чувствовала его голод, желание схватить людей, таких теплых и беззащитных, и впиться клыками в кожу.
— Не бойтесь, – отозвался Горыня. – Они сонные, скоро совсем спрячутся и задремлют до весны.
— Ага, и перекусят чье-нибудь горло перед сном, – мрачно заметила Сова. – И хорошо, если наше, а не Марьино.
— Хворь тебе на язык, – выругался он.
Иной раз тропка обрывалась кустами. Горыня цокал языком и поворачивал коня. Березник шел следом, ветви едва задевали копыта. Марья от страха жмурилась и льнула поближе к Дербнику. Жуть какая! Едва ли не вся жизнь проносилась перед глазами. Видимо, испытывал их Леший, проверял, хватит ли мужества преодолеть преграду, с виду простую, на деле – колючую. Так ведь и брюхо коня можно поранить!
Заросли шиповника пламенели по бокам, обнимая клены, дубы и орешники. Тропка снова разделяла их и не пряталась под ветвями. Сердце постепенно успокаивалось. Казалось, еще миг – и тревога растворится. Но не тут-то было: по щеке прошлась еловая лапа, мол, держи, княжна, и знай, что здесь тебе не рады. Марья вскрикнула не столько от боли, сколько от неожиданности. А ель словно ехидно усмехнулась, покачав громадными ветвями. Вот бы срезать их серпом, чтоб не хохотали!
— Осторожнее, – осадил ее Дербник.
Марья поморгала и дернула плечами, приходя в себя. Чего это она? С каких пор деревья серпом режут? Подумаешь – ель! Если всмотреться, то диво дивное: засохший шиповник обнимал ее корни, пытаясь дотянуться к иголкам.
Хорс не показывался – прятался за слугами Перуна. Серые тучи расстелились по небу и лениво ползли вдаль. Слаба была Морана – лишь по утрам покрывала землю изморозью и уходила. А может, это Леший не торопился пускать ее в свои владения? Вдруг за лесом бушевала вьюга, а земля крепко спала и набиралась сил до прихода Лели?
Марья поникла. Мысль о долгой зиме огорчала ее. Ни игрищ, ни улыбок – люд ходил бледный, безрадостный, пугливый. Что в захудалой избе, что в княжеском тереме боялись теней, жгли побольше лучин да заморских свечей, а боярские и купеческие дочки прятались, лишь изредка собираясь вместе, чтобы погадать и попытать счастья.