Клятва и клёкот

2

Холод вырывал из сна несколько раз. Дивосил выныривал из мрака в сырой поруб, выдыхал и уходил обратно, возвращаясь в Ржевицу.

Цепкие руки мертвецов хватали его. Полусгнившие тела шли вперед, пытаясь дотянуться – дотронуться до ноги, головы, лица, груди, посмотреть в глаза и спросить: «Почему? Почему ты, а не мы?!»

Это было несправедливо. Дивосил и сам понимал, но не мог ничего сделать – так и стоял на вышине. Воины плевались кровью, кричали, пытались пронзить стрелой, но ничего у них не выходило. Мертвым не задеть живой плоти, не растерзать ее, не растащить по кускам.

– Гнилое семя! – кричали отовсюду. – Гнилое семя! Под серп, под серп надо!

Серп? Тот, что у полуденниц? Кажется, Дивосил видел его раньше, хотя никогда не сталкивался с полевой нечистью.

– Под серп! Под серп! Под се-ерп! – вопли переходили в шипение.

Воины рассыпались и превращались в змей. Ползучие гады пучили глаза и подбирались к ногам, копошились. Еще миг – заберутся под рубаху и искусают. Дивосил смирился. Внутри не было страха – одна лишь покорность.

Хватит с него жизни. Сыт по горло. Пусть сгрызают.

Лязг железа заставил проснуться. Снова. Лучше бы разорвали.

Дивосил протер глаза и убедился, что ему не послышалось. Где-то сверху и впрямь звенело железо, витязи кричали и переругивались. Наверное, Любомила заметила, что его долго нет, и подняла шум. Глупая мысль, но приятная. Он же простой травник, да и снадобья варил не самые крепкие.

Звон стих. Над решеткой показалось обеспокоенное лицо воина в багряном плаще. Княжеский, значит. Как странно! Неужели Мирояр озаботился? Дивосил с удивлением смотрел, как тот открывает решетку и скидывает лестницу из веревок.

Лезть по ней – то еще удовольствие. После долгого валяния на соломе тело слушалось плохо, совсем занемело.

— Живой? – воин осмотрел Дивосила. – Славно.

Чародейские стражники стояли поодаль, опустив головы. Не нравилось им позориться перед княжескими воинами, хотя тех было всего трое.

— Что случилось? – Дивосил прошелся, разминая ноги. Тяжело, оказывается, сидеть в порубе. Кровь стынет, застаивается, а после освобождения как потечет, как побежит – аж все тело скрутит!

— Сам узнаешь, – воин отмахнулся и направился к выходу.

Дивосил поспешил следом, стараясь не отставать. Кажется, прошел день, может, два, не больше, и все это время он был в полубреду. Зато стало понятно, почему боги не приходят к людям: не каждый выдержит такую встречу. Поговоришь пару раз – и потеряешь сам себя, заблудишься в междумирье и утонешь, став похожим на навей.

Во дворе у Руболюба ничего не поменялось, зато за воротами их ждал Пугач, бледный и настороженный. Поджав губы, он кивнул витязям и вручил каждому по две серебрушки. Дорого, слишком дорого! Проще было взять нового травника в терем.

Когда стражники скрылись за поворотом, довольные платой, Пугач схватил Дивосила за горло и злобно прошипел:

— Прекращай глупить, навий ты сын!

Земля ушла из-под ног. Раздраженно выдохнув, он резко разжал цепкие пальцы. Горло защипало, изо рта вырвался хрип, а следом – кашель.

— Боги спасли тебя, – объяснил Пугач, – но ты не ценишь их дар и творишь невесть что. Не тебе одному здесь трудно, мальчишка.

— Я не просил, – едва слышно произнес Дивосил. – Это чудовищно.

— Не сравнивай богов с чудовищами! – рявкнул он. – Мокошь-мать днем и ночью плетет узор с твоей нитью! И ты ей нужен.

Это и впрямь чудовищно: быть выжившим. И раскрывать душу перед не самым хорошим человеком. Казалось, с птичьего праздника минул целый век, перевернувший мир с ног на голову. Тогда Пугач сжигал детей – теперь же он спасает Дивосила и чуть ли не угрозами велит ему жить.

— Я схожу с ума, – пришлось признаться. – Ты не представляешь, как все плывет и переплетается иной раз.

— Не ты один, – Пугач взглянул на него так, будто понимал, чего стоил каждый прожитый день. – Поверь, тебе есть за что держаться.

А вот не верилось! Умом он понимал, что, возможно, ценен для Любомилы и кого-то еще, раз уж вытащили из поруба и пошли против чародеев, но сердце твердило о другом.

Когда они вернулись, Пугач пригрозил, что в следующий раз изобьет до полусмерти. Мол, раз надо вбивать в Дивосила волю к жизни кулаками – значит, вобьет. Почему – не сказал. Наверное, Любомила попросила из сострадания, больше некому. Мысль о князе Дивосил отгонял – у Мирояра хватало забот по самую шею. И он не ошибся.

Когда Дивосил подошел к светлице ведуньи, она налетела вихрем и влепила ему смачную оплеуху.

— Чтоб тебе всю жизнь одну полынь пить, если снова такое учудишь! – воскликнула Любомила.

Еще одно проклятье на его голову. Впрочем, заслуженное. Дивосил не удивился.

— Я напугал тебя, – признал он. – Но меня схватили у капища. Я был не совсем в себе.

— Крысы, – отрезала Любомила. – Ничего, с ними скоро разберутся. Давно пора разогнать эту свору.

Ведунья усадила его за стол и поставила плошку с остывшей похлебкой и отвар с мятой и медом. Неужто ради Дивосила спускалась на кухню? А сама-то ела? Отказаться бы, да только Любомила так глядела, что сожгла бы. Пришлось принять угощение.

Мысли приходили разные. О снах, о видении в капище, о волхве и чародеях. Дивосил не собирался молчать – как только поест и умоется, сходит к князю и расскажет про подкуп. Уж это нельзя так просто оставить.

«И чего ты хочешь добиться? Посеять смуту? – голос, шедший изнутри, был пронизан сомнениями и недовольством. – Будет еще больше раздора и крови, а зима-то не за горами, а?»

Дивосил стушевался. Но нет, молчание – это тоже предательство, пусть и неявное. Князь не любил Совет, но считался с ним, как было принято. А еще Мирояр боялся хваленой чародейской силы. Правда, никто за последние годы не видел, чтобы Совет плел сильные чары – скорее запугивал и пользовался славой. Странное дело.

— Когда будут топить баню? – спросил Дивосил.

— Вечером, – улыбнулась Любомила и добавила: – Это ты верно решил.

— Мне нужно к князю, – задумчиво произнес он. – Есть.. кое-какие мысли.

— Только сгоряча не руби, – посоветовала ведунья. – Мирояр нынче мрачнее тучи. Марья-то так и не объявилась. Погоню послали, а толку? Как в прорубь провалилась! Даже моя ворожба ее не видит.

— Мертва, что ли? – удивился Дивосил.

— Если бы! – посетовала Любомила. – Мертвую я увидела б! А тут ни то, ни другое.