Клятва и клёкот

3

Ворожба волхвов напоминала Дивосилу о чародеях. Сила кипела на ладонях. Чего только стоило ее удерживать! Волхвы справлялись, выпуская чары по каплям, чтобы согреть кумиров, дать богам тепла и отплатить за доброту и заботу.

Дивосил застыл перед Мокошью. Обряд требовал поприветствовать богиню и бросить дары в огонь, но чутье подсказывало: слова будут лишними в этом раз. Не из-за слежки ли?

Волхвы следили за Дивосилом. Раньше он не вызывал у них вопросов, а теперь, когда в тереме прошел слух про видение, Совет мигом спохватился. Еще бы: Мокошьмать явилась не князю, не роду Моровецкому и не могучим чародеям, а чужаку, пришлому парню, что ходил в одной рубахе и не стеснялся бедности.

— Здравствуй, – тихо произнес Дивосил, поклонившись богине. – Помоги мне, матушко. Ты все видишь и знаешь, так подскажи.

Дары полетели в костер. Как и раньше, сперва ничего не поменялось. Видимо, Матери требовалось время, чтобы отозваться. Дивосил успокаивал себя как мог, хотя сердце трепетало. Что, если богиня разгневается? Не могла ведь Мокошь бегать по первому зову к каждому человеку! Одно ее появление уже было чудом.

В голове зазвенело, зажужжало, завыло. Дивосил закрыл руками уши, попытавшись уйти от шума, но ничего не вышло. Что-то вторглось в разум, заставило мир поплыть. Треск костра отдалялся, капище заполнялось чернотой и растворялось в ней.

– Где одно умирает, второе рождается,– раздался женский голос, тонкий, нежный и будто знакомый с младенчества.

– Новое семя взойдет по весне,– вторил ему другой, тоже женский, но низкий и будто бы свирепый. – Сестра выткет нить, я же дам ему сил.

– Уже тку, уже..

Впереди сверкнул острый серп. Дивосил перепугался. Из мрака с ним говорили аж две богини. Его затрясло, захотелось упасть на колени и просить пощады, но прежде, чем Дивосил решился бы сдвинуться с места, богини исчезли. Сквозь мглу проступил костер, а за ним – кумиры, что глядели с любопытством, словно спрашивали: «Что ты теперь будешь делать, травник?»

А Дивосил лежал на земле и смотрел то на капище, то в небо. Что произошло? Мысли путались, тело подрагивало и, кажется, один из волхвов куда-то исчез. Не к добру это. Надо вернуться к Любомиле и держаться возле нее, а еще сходить к купцам и поспрашивать у них о травах..

Что угодно, лишь бы не чувствовать эту лютую смесь из боли, отчаяния и страха. Слишком дико. Так можно и вовсе сойти с ума и превратиться в подобие человека. В тот раз было мягче. Но ведь и Мокошь пришла одна, без.. Нет, о ней лучше не вспоминать в конце осени. Явится ведь и перекосит все живое раньше времени.

Отряхиваясь, Дивосил встал и развернулся к выходу из капища. Там его уже ждали воины – другие, не княжеские. Дружина Мирояра одевалась в червонные рубахи, а эти – все как один – рядились в синее. Чародейские.

— Только не дури, – сказал, судя по всему, десятник. Он стоял впереди остальных, в плаще с серебристыми полумесяцами – то был знак старшего, кажется, десятника на службе Совета. – Пойдешь по добру – останешься целым.

Бежать не было сил. Дивосил взглянул на волхвов. Двое опустили головы, а третий победно ухмылялся. Вот тебе и слуги богов! Неудивительно, что те не отвечали.

— Ладно, – он тяжело вздохнул и позволил воинам окружить себя. – По чьему приказу хоть?

— Мне не велено говорить, – ответил десятник.

Дивосил взглянул на него: сдвинутые брови, сальные волосы, синяки под глазами, бледная кожа – и шелковая рубаха, сафьяновые сапоги да пара перстней. Видимо, служил он хорошо, но эта служба давно тяготила и лишала покоя.

— Как скажешь, – Дивосил пожал плечами.

Все стало ясно, когда они свернули к терему Руболюба. За воротами с полумесяцем находился громадный двор, едва ли не больше княжеского, с баней, хлевом и порубом. Последний стоял вдали от терема, словно отделенный невидимой чертой.

Когда перед Дивосилом возникла решетка, за которой темнела холодная земля, он лишь вздохнул. Что ж, зато отоспится впрок, если сразу не казнят.

Голова гудела, а спина сгибалась от усталости. Сколько можно вариться в этой кипящей грязи и смотреть, как люди топят друг друга в ней? Врут, убивают, похищают, хотя должны были сплотиться против одного врага.

Решетка скрипнула. Дивосил спокойно опустился в поруб. Десятник тут же убрал лестницу и кивнул ему на соломенную кучу – милость за то, что пошел по доброй воле. А потом его заперли и оставили в одиночестве. Даже стражу не выставили, да и зачем? Из поруба на двух ногах не сбежать.

Дивосил лег на солому. Жаль, не поел сытно перед судом, а остальное пусть идет своим чередом. Пусть Мокошь плетет узор, а ее сестра срезает ненужные нити серпом, пусть Моровецкие бегают по терему в растерянности, а Совет пирует, подкупленный Огнебужскими.

Не зря они никого не подпускали к князю, кроме своих, не зря отказывались признавать, что враг подбирается к горам – да и то не враг для них вовсе! – не зря перепугались, услышав, что Марья сбежала к степняцкому хану.

О, как же Дивосил жалел, что не догадался раньше! У него не было ни перехваченных писем, ни разговоров, но ведь все кричало о предательстве! Странное поведение, попытки стравить теремных друг с другом (чего только разбирательства в доме тысяцого стоят!), отказ помогать людям, живущим у Ржевицы, пшеном, оружием и людьми, красивые речи о том, что все в порядке и они справляются, несмотря на явные потери.. О-о-о, это было очевидно!

Теперь-то Дивосил понял, почему из Гданеца приходили странные наказы. Приезжал гонец с берестяной грамотой, где писалось, мол, надо отойти от деревень, а за неподчинение – страшные муки. И неважно, что войско там хорошо укрепилось, неважно, что казнить своих же бесполезно и глупо! Ругались по-черному, но отходили, отдавая все врагу.

А через седмицу-другую приезжал еще один гонец с похожей грамотой, только там говорилось: наступайте, мол, на те же земли. Ах, отходили?! Ну и что с того? Захватывайте обратно и гоните вражину!

Какой в том смысл? А чтоб людей побольше положить! Другого нет и не было никогда. Любопытно, что им пообещали? Княжество? Но какой прок от разоренных и выжженных земель? Нет, скорее, милость и свободу.

Сон быстро затуманил разум и заставил вернуться в Ржевицу – опустошенный, сожженный, мертвый город. Земля сочилась кровью и кормила воронов. Птицы клевали тела и громко каркали, зовя собратьев на пир.

И ни одной живой души, кроме молодицы с серпом в руках. Она стояла гордо, величественно и в льняной рубахе с багряным кружевом. Не полудница, не нечисть – выше.