Клятва и клёкот

3

— Что чародеи, что перевертыши, – Любомила толкла травы в ступе, – все одно. Хотя птицы-то наши себя не жалеют, оттого у них души такие искалеченные.

— Души? – Дивосил с сомнением взглянул на Любомилу.

— А ты думаешь, чего они к нам бегают? – Ведунья отвлеклась, схватила стебелек прикрыш-травы, повертела так и сяк и пере-ломала пополам. – Телесные раны сами лечат, а к нам вот за мятой да прикрыш-травой ходят.

— Может, с князем поговорить? – Дивосил отвернулся, собираясь осмотреть горшки с настоями.

— Без толку, – Любомила бросила в ступу засушенные травинки и принялась замешивать. – Сытник в их сердцах такую тревогу посеял, что даже целого поля мяты не хватит, чтобы вытравить да успокоить.

Дивосил нагнулся, проверил настои, вдохнул горькую смесь, закашлялся и вернулся к лавке. Раньше он не верил, что может пригодиться в тереме – теперь чувствовал: не зря князь отправил его помогать ведунье. Да и – чего самому себе врать-то? – среди охапок, отваров и настоев становилось спокойнее. Как будто запахи убаюкивали и прогоняли тревогу подальше.

— Вижу, тебя тьма тоже потихоньку губит, – недобро прищурилась Любомила. – Глазки бегают, руки тянутся то к одному, то к другому, да никак не выберут.

— Я справлюсь, – отозвался Дивосил.

Любомила кивнула и вернулась к травам. У окна виднелся огарок. Дивосил вгляделся в него. Нет, это было домашнее пламя, прирученное – не то, что сожгло Ржевицу, не то, что терзало изнутри. Огарок согревал, освещал, не позволял утонуть среди мрака и холода.

— Э-э-э, – протянула Любомила, – так не пойдет. Послушай меня: с тяжестью на сердце ты ни себя, ни других не вытащишь.

Дивосил промолчал. Спорить с ведуньей не хотелось, да и огонек отплясывал так, что завораживал: подхватывал и кружил, согревая с разных сторон.

— Хочешь, отвар заговорю? Луна-то как раз увядает, – продолжала Любомила. – Выпьешь – и забудешь все, отчего душа болит. Будет туман – видимо-невидимо, а что за ним – не разглядишь.

— Нет, – резко ответил Дивосил. – Я хочу помнить.

Помнить, как оказался в тереме, помнить, какой ценой дастся им грядущая зима, помнить, что зерна становится все меньше. Да, Дивосил возненавидел бы сам себя, если бы беспечно ел и пил за столом, не жалея ни хлебных крошек, ни варенья.

— Гляди, как бы эта память тебя не сгубила. – Любомила высыпала измельченные травы в горшок. – В оба гляди, слышишь? Сильнее прошлого надо быть.

Сильнее прошлого.Пламени. Чем больше Дивосил думал и всматривался в огонек, тем больше вспоминал видения. Мокошь-мать тоже отвернулась от людей – явилась лишь, чтобы рассказать про чародея. Значит, боги запомнили.

Любопытно: неужели никто до сих пор не спрашивал богов, почему? Сколько князей правили до Мирояра – и все как будто.. ходили под мороком? Нет конечно, не было там никакого морока. Дивосил вспомнил записи, что хранились в тереме. Не морок – Совет постарался. Все уничтожил, запретил упоминать даже имя – и вот, воспоминания нагрянули лишь когда в скале образовалась трещина. А может, уже несколько. Но возможно ли это?

В дверь постучали. Любомила открыла. Дивосил повернулся – и чуть не вскрикнул: до чего же пришедший был похож на Лихослава из видений! Но нет, не мог же он спокойно разгуливать по столице!

— Чего пришел, а? – ведунья недобро покосилась на гостя. – Опять недобрые вести на крыле принес?

— Гляжу, у тебя помощник теперь? – гость взглянул на Дивосила и усмехнулся. – Не гляди зайцем, Пугач я. Из птичника.

— Точно, что пугач, – в голосе Любомилы засквозила злоба. – Вон как бедолагу напугал.

— Не гневайся, по делу я. – Пугач перестал ухмыляться, приблизился к ведунье и зашептал что-то на ухо.

Дивосил поначалу ничего не разобрал, но понял, что вести были недобрые: Любомила то вскрикивала, то ахала, хватаясь за сердце.

— Да ты ошалел! – не выдержала она. – Нельзя ведь! Никак нельзя раньше срока!

— Надо, – отрезал Пугач.

Ох и разгорелся спор между ними. Любомила то хваталась за травы, то садилась на лавку, кричала, а Пугач стоял на своем. Наконец Дивосил понял: Пугач просил ведунью подготовиться ко Дню птиц, наварить побольше отваров, заговорить, заворожить пламя и еще что-то, а та наотрез отказывалась.

— Сытник этого не одобрил бы, – буркнула Любомила. – И я не одобрю.

— Не одобряй, – пожал плечами Пугач. – Помоги только.

— Ни стыда ни совести, а! – снова закипела ведунья. – И не жалко тебе птенцов, а? Живые люди ведь! Весну обожди хоть!

— Не могу, – покачал головой он. – Или ты поможешь, или без тебя придется.

Пугач развернулся и вышел из светлицы. Любомила стукнула рукой по столу и воскликнула:

— Послали ж боги на мою голову!

Дивосил не спешил расспрашивать – решил обождать, пока успокоится. Да и самому потрудиться стоило. Он принялся заваривать мяту и ромашку, а заодно проверил полынный настой. Любомила меж тем села на лавку, достала шитье и начала выводить стежки. Зачем – непонятно, наверное, ворожба какая-то. А может, ведунья так дух успокаивала, кто ее знает.

Прошла лучина, за ней другая. Дивосил зажег новую свечу и выглянул в окно. Ох и высоко забрался Хорс! Летела его колесница над землей, а плащ то и дело скрывался под сизой бородой Перуна. Хмурилось небо – видать, решил разгуляться громовержец да спрятать за собой Хорса.

А внизу звенело железо, кричали птицы, сражаясь друг с другом. Среди них мелькали и простые витязи. Видимо, тоже захотели кулаки размять. Дивосил улыбнулся: пусть шумят на славу, кричат, не боясь ни грозы, ни ливня. Хорошо ведь, когда всюду гомон, а не тишина, грозная и несущая смерть.

— Вот ведь что творится, – заговорила Любомила, закончив возиться с шитьем. – И стежки не даются, неровными выходят. Не к добру это.

— Что хотел этот, – сглотнул Дивосил, – Пугач?

Чуть не сказал «лихой чародей».

— Злое он задумал, – проворчала Любомила. – Детишек-птенцов погубить хочет.

Дивосил вздрогнул. По хребту пробежала дрожь, в ребрах что-то ощутимо заныло. С губ лишь сорвалось:

— Зачем?

— Говорит, что времени нет, нужны птицы, – Любомила отвернулась. – Но так дела не делаются, без старшего-то. Птиц-то, конечно, мало осталось, но нельзя так! Они ведь еще не обвыклись, не окрепли.

— И сделать ничего нельзя? – задумался Дивосил. – Князь-то знает?

— В том и дело, что знает! Без его ведома в птичнике ничего не делается. – Ведунья встала, прошлась по светлице, провела руками по столу. – Вижу, что думаешь, да не пытайся. Уведешь птенцов – себя погубишь.