Наш двор

Резуны

После скандала в семействе гадалок из углового дома, который завершился побегом Матеи и похищением младенца, сдала не только Досифея. Это как будто стало ударом для всего нашего двора, точнее, даже не ударом, а отрезвляющей пощечиной. Мы вдруг почувствовали, что наше время уходит. Так бывает в августе, когда буквально за один день неуловимо меняется освещение, тени становятся резче, а толкущиеся в прозрачном воздухе мошки — заметнее. Когда понимаешь, что лето заканчивается прямо здесь. И наше время уходило, как уходит лето, ни от кого не таясь. Мы просто не сразу обратили на это внимание.

А потом наступил момент, когда мы поняли, что ничего уже не будет как прежде. И этот момент мы запомнили хорошо.

Все случилось в тот год, когда в нашем дворе завелся первый бездомный, или, как их называли, лицо без определенного места жительства. Прежде мы о них только слышали, а теперь у нас появился собственный. На одном определенном месте он и впрямь не сидел, прятался по подвалам, перемещаясь между ними так ловко, точно ему удалось найти те самые знаменитые подземные ходы и пещеры, благодаря которым наш двор когда-нибудь наконец должен был провалиться в тартарары.

Иногда бездомный выползал из подземелий погреться на солнышке. Грязный и бледный, он плохо пах, и дворовые дети прозвали его Опарышем — безо всякой злобы, по одному только сходству. Хотя куда больше, чем на опарыша, бездомный был похож на Ивана Грозного с картины, на которой царь убивает своего сына. Глаза у него были такие же круглые, здоровенные, дикие, будто лишенные век, щеки и виски впалые, голова большая и лысая. Разговаривать Опарыш то ли не умел, то ли не считал необходимым, и исчезал при любом громком звуке или подозрительном движении в окрестностях. Братья Кузины из барака пару раз нарочно пугали его взрывами пистонов, чтобы не лез в их подвал. Жильцы барака никого туда не пускали.

Дворовые старушки и гадалки из углового дома подкармливали бездомного, ставили ему на видное место у подвальных дверей туго завязанные пакеты с едой. Другие на них ругались — разводите, мол, антисанитарию, крысы ваши подачки растаскивают, а этого вообще надо в милицию сдать. Милиция, кстати, приезжала за Опарышем несколько раз, его искали по подвалам, но ни разу не нашли.

— Где-то у него там логово, — со значением говорили милиционеры.

— Человек юродивый, живет где хочет, — ответила им как-то Досифея, которую они встретили у входа в подвал. В руках у Досифеи был батон хлеба.

— А вы потворствуете, — строго сказал ей один из милиционеров, усатый.

— Что вы, что вы, — Досифея отломила горбушку и начала есть ее так неторопливо и аппетитно, что у еще не обедавших милиционеров заурчало в животах, и они уехали.

А потом начали появляться игрушки. Возможно, они появились одновременно с Опарышем, но взрослые обитатели нашего двора были так увлечены тем, что теперь рядом с ними, под ними живет — безо всякого на то, между прочим, права — асоциальный элемент, БОМЖ, что заметили игрушки не сразу.

В те времена еще не было принято приносить туда, где погибли дети, плюшевых мишек и зайчиков. И дети вроде бы не гибли так часто — или время, уходящее наше время тянулось дольше, и расстояния между событиями, даже горестными, были достаточными для того, чтобы свыкнуться и сжиться с ними. И традицию эту жители нашего двора видели только в заграничных фильмах — у самых везучих были видеомагнитофоны, а прочие ходили в видеосалоны и в кино, импортную жизнь тогда показывали повсюду, и она уже не казалась инопланетной. Странных композиций на придомовых клумбах, с лебедями из шин, оградками из бутылок, распятыми на деревьях куклами и вкопанными среди ромашек львятами, тогда еще тоже не делали. Да и вообще, оставить игрушку, хорошую, целую игрушку на улице, в грязи, под дождем — такое не укладывалось в головах ни у взрослых, ни у маленьких.

Это были игрушечные звери — собачки, мишки, зайчики, кошечки. Разноцветные, мягкие, совсем новые на вид, с глазастыми дружелюбными мордочками. И что самое главное, никто у нас во дворе таких игрушек раньше не видел, а мы тогда уже многое повидали, от имевшейся в каждом приличном доме обезьянки Читы до куклы Барби с гнущимися ногами.

Игрушки появлялись неведомо откуда прямо на улице — они как будто отдыхали, прислонившись к деревьям и фонарным столбам, сидели на лавочках и ступеньках. Все, конечно, поначалу решили, что их выбросили, а какие-нибудь дети достали из мусорки и растащили по двору. Взрослые брезгливо брали их, завернув руку в целлофановый пакет или в спущенный рукав куртки, ворчали, что игрушки, может, завшивленные или из ветряночного дома, и выбрасывали в контейнеры.

Но игрушки появлялись снова. Причем они как будто поняли, что надо выбирать более укромные места, чтобы не оказаться опять в том вонючем железном баке, среди картофельных очистков и селедочных хребтов. Теперь они прятались между гаражами, в деревянных домиках-беседках на детской площадке, на голубином кладбище. Совсем новые, яркие, с любопытными пластмассовыми глазами. Дети шептались, что игрушки двигаются, когда никто не смотрит, — отвернешься, потом взглянешь снова, а она уже вроде бы в другом месте. Но в это верили только самые маленькие.

Конечно, все дети у нас во дворе знали, что чужие вещи нельзя приносить в дом. И историю Люси Волковой, которая подобрала на улице всего-то навсего старый газетный лист, помнили хорошо, пусть все последовавшие за этим события и обросли уже самыми невероятными подробностями вроде существа, которое само собирало себя из подручных предметов. И знали историю про мальчика из соседнего района, который нашел на улице крепко завязанный мешочек, принес домой и развязал, а в мешочке оказалось полным-полно блох, переносивших какую-то страшную болезнь — чуму, наверное, — и заразился целый дом, многие умерли, а дом потом долго-долго дезинфицировали, но в нем все равно до сих пор никто не живет, и даже сносить его боятся, потому что болезнь могла впитаться в кирпичи и затаиться там. И все слышали о бандитах, которые похищают детей и потом продают их то ли на органы, то ли в рабство на Кавказ, — те тоже приманивали жертв игрушками, выбрасывали из окна наглухо затонированной машины Барби или пластмассового мутанта, а стоило ребенку подойти — его втягивали внутрь, хлопала дверца, и машина уезжала.