Страница 56 из 81
Холодный зеркальный студень залепил Пелагее веки, ноздри, рот, было нечем дышать. Саднил ободранный бок. Ряженый, туго обвив щупальцами ее руки, все тащил и тащил Пелагею вперед, а потом вдруг отпустил. И сразу стало легче, точно она из студня наконец на воздух вынырнула. Пелагея жадно вдохнула и почувствовала запах кофе и черного перца. Что-то в нем было домашнее, будто из детства. Это же бабушка такой кофе себе готовила, с перцем, говорила — персидский рецепт, вспомнила Пелагея, и увидела мысленно сухие руки с темной пергаментной кожей, крутившие над дымящейся чашкой меленку, услышала треск перчинок и перезвон серебряных колец..
Запах был такой насыщенный и умиротворяющий, что Пелагея наконец решилась открыть глаза, уверенная, что бабушка стоит где-то совсем рядом и крутит свою меленку. Но не увидела ни Авигеи, ни Ряженого. Только расстилался впереди и позади нее светлый зеркальный коридор, а в нем маячили неподвижно застывшие фигуры, вроде бы человеческие. Что-то будто толкнуло Пелагею в спину — пойди, мол, погляди, — и она послушно направилась к ближайшей фигуре.
Это оказалась покойная коммунальная старушка Вера, она висела в полуметре от пола — если, конечно, вообще существовали в этих зазеркальных краях пол и потолок. Висела, раскинув руки, выпучив невидящие глаза и неловко задрав кверху подбородок с парой седых волосков. А дальше, шагах в двадцати от нее, точно так же висел учитель Гелий Константинович в полосатой пижаме, и одна нога у него была в тапочке, а другая — босая, костлявая, жалкая.
— Они что же, мертвые, бабушка? — шепотом спросила Пелагея. И не то в ответ услышала, не то сама догадалась — да, мертвые. Здесь все было зыбко и нереально, как во сне или в давнем полустершемся воспоминании: не поймешь, что взаправду, а что чудится.
— И ты тоже мертвая и тоже здесь. Ты же здесь?.. Значит, после смерти мы в зеркала попадаем?
Но Авигея, если она и впрямь сейчас помогала своей внучке, ничего не ответила. А впереди, за чередой неподвижно висящих над полом фигур, мелькнула вдруг высокая узкая тень. Снова что-то будто толкнуло Пелагею в спину, и она со всех ног бросилась за тенью.
До Олега Платоновича из дома с аркой слухи про брусвяное полнолуние и опасность зеркал не дошли, и он, как обычно, отправился тем вечером в ванную, чтобы поковырять перед сном в зубах. Это был целый умиротворяющий ритуал — заточить бритовкой спичку и ковыряться острым кончиком в старых дуплах и между зубами, пока не закровят десны.
И вот, уже оскалившись перед зеркалом для любимой процедуры, Олег Платонович вдруг увидел по ту сторону заплеванного стекла не себя, а отца своего, Платона Ильича, лет двадцать назад пропавшего без вести в городе Чебоксары.
— Батя.. — только и смог вымолвить Олег Платонович и потянулся к отцу пальцем, как Адам к Богу на знаменитой фреске. Но отец, дернув щекой, глянул куда-то себе за плечо и в тот же миг исчез из зеркала. А на его месте возникла и уставилась на Олега Платоновича незнакомая девица, молодая и скуластая, с заплетенными по-старомодному в две косы волосами. Девица смотрела отчаянно, что-то говорила, стучала ладонями по зеркальной глади, но до Олега Платоновича не доносилось ни звука. А потом отраженная лампочка замигала, отраженная ванная комната потемнела и задрожала, будто при землетрясении.. и все пропали, и отец, и девица, остался в зеркале только сам Олег Платонович с выпученными глазами и открытым ртом. И лампочка светила ровно, и землетрясения никакого не было, только левая сторона груди у Олега Платоновича болела и так плыло в голове, что он присел на бортик ванны..
Престарелая Дора Михайловна Вейс увидела в зеркале своего покойного мужа, но ни на секунду не поверила, что он, весь изломанный и перекрученный — настоящий. Жена слесаря из ЖЭКа, которого накануне в психушку увезли, тоже увидела что-то такое, от чего всю оставшуюся ночь просидела на кухне при свете и допила мужнину чекушку. А восьмиклассница Саша, которая сама себя называла Алекс и ни в какую брусвяную луну тоже, разумеется, не поверила, увидела в зеркале американского певца Курта Кобейна, который недавно застрелился у себя в Штатах. Певец шлепал губами и манил ее к себе.
И всякий раз повторялось одно и то же: стоило увидевшему — кроме Доры Михайловны, конечно, которая только плюнула и перекрестилась, — так вот, стоило увидевшему в отражении дорогого покойника потянуться к нему, как тот пропадал, зеркало темнело и мутнело, и все в нем как будто ходило ходуном. Иногда вдобавок в отражении возникала девица с двумя косами и принималась беззвучно стучать по стеклу и разевать рот. Дора Михайловна, тоже ее увидевшая, удивилась, до чего девица похожа на одну из младших гадалок, которую она частенько видела во дворе гуляющей с коляской.
Долго бежала Пелагея по зеркальному коридору за Ряженым и много видела неподвижно висящих в зыбком светлом пространстве людей, в основном, по счастью, незнакомых. Глаза у них были раскрыты так широко и удивленно, точно они до самой последней секунды не верили, что с ними, взрослыми трезвомыслящими гражданами, может такое случиться. «Насколько же давно он вот так людей к себе утаскивает? — думала Пелагея. — И что он с ними делает потом?..»
И тут впереди возникло большое окно — изнутри коридора зеркала казались окнами, за которыми маячили людские жилища, обшарпанные ванные, комнаты с геранью и тюлем на окнах, сумрачные коридоры, манившие Пелагею своим бесхитростным, обжитым уютом.
А у большого зеркала-окна уже вертелся Ряженый, ловко менял облик, натягивал на себя шкуру очередного покойника. Пелагея решила в этот раз подкрасться не спеша, потихоньку, чтобы не спугнуть его — всякий раз, когда она настигала Ряженого, он замечал ее и сразу убегал. Только в первый раз он схватил ее, поднял вверх и разжал лапы — а Пелагея грохнулась на зеркальный пол, если это был пол, потерла ушибленные места и кинулась на Ряженого с кулаками. Тут-то он бросился наутек.
А Пелагея почему-то была уверена, что незримо присутствующей рядом бабушке нужно, чтобы он оставался на месте..