Наш двор

Они медленно сползли по стене на асфальт, свернулись клубком в обнимку. Ада с облегчением чувствовала, как сухая, пышущая жаром кожа сестры постепенно остывает, как дыхание становится обычным, беззвучным. Ужасно чесалось лицо, на лбу и на щеках уже набухали болезненные прыщики. Наконец Ада разжала объятия и схватила Розу за руку:

— Вставай, вставай! Пошли!

Каждый раз, когда случалось подобное, она очень боялась, что люди заметят их и сразу поймут — это они виноваты, это они сделали. И сдадут в милицию, или на опыты, или того хуже — расскажут родителям..

Когда стонущую девочку с обожженной безволосой головой увезли в больницу, одна из парикмахерш отошла к окну перевести дух и заметила в стекле, в нижнем правом углу, аккуратную круглую дырку. Сначала решила с перепугу, что окно прострелили, потом пригляделась — ни единой трещинки, дырка была как будто.. проплавлена, что ли. И вокруг нее в толще помутневшего стекла застыли мелкие пузырьки.

Тем временем Фаддей Куприянович высунул острый носик из окна своей сырой полуподвальной комнатки. Комнатку он снимал у старухи, которой каждую ночь снилось, что она гоняет по квартире огромную слепую крысу. У нас во дворе верили, что такие крысы водятся в метро, в кромешной темноте служебных ходов и тайных тоннелей, и выпрыгивают иногда на рельсы, отчего случаются аварии. Коммунальные старушки рассказывали, что та ужасная катастрофа на станции «Авиамоторная», когда людей затянуло в механизм эскалатора, случилась потому, что огромная крыса перегрызла какой-то ремень.

Фаддей Куприянович повел носом туда-сюда, потом осторожно прикрыл окно, достал из ящика стола пачку бумаги и принялся быстро-быстро строчить что-то мелким косым почерком. Час строчил, а то и больше, а потом упихнул исписанные листы в конверт и побежал к почтовому ящику.

А пока Фаддей Куприянович писал письмо, молодая гадалка Матея из углового дома, первая из всего семейства осмелившаяся на химзавивку, взглянула на разложенные поверх кухонной скатерти карты и чуть кофе не поперхнулась:

— Эт-то что еще такое?

— А что? — споласкивая тарелку, заискивающе спросила Пелагея, которая готовилась принести в подоле.

— Царский подарок открыли.. — развела руками Матея.

У Пелагеи в глазах вспыхнуло жадное любопытство, она бросилась смотреть расклад, но ей с грозным видом преградила дорогу величественная Досифея, которая теперь была за главную. Вид несколько портило то, что Досифея сосредоточенно протирала себе лицо огуречной попкой — она как раз резала салат на ужин.

— Рано тебе. Иди распашонки шей! — И, захлопнув за обиженной девчонкой дверь, Досифея подсела к столу. — Кто открыл, откуда взялся?

Испуганная Матея молча показала ей черноглазую даму треф, чем-то напоминавшую актрису Джульетту Мазину.

— Чушь! — Досифея достала колоду совсем уже странных карт, вообще на игральные не похожих. — А ну по этим давай.

По странным картам вышла и впрямь какая-то несусветная чушь, причем Матея совсем потеряла страх и наседала на старшую гадалку: «По Кирхгоф, по Кирхгоф раскладывай!» Досифея только недовольно отмахивалась. В итоге гадалки поссорились и разошлись по разным комнатам, бросив на кухне и карты, и недоделанный салат.

В дегусташке Роза с Адой яростно перешептывались в углу под монстерой, прихлебывая пустой чай.

— Ты обещала, что больше так не будешь! Обещала, обещала, обещала!

У Ады была привычка, выпрашивая что-нибудь или убеждая, повторять одно и то же слово до бесконечности, но разным тоном — то жалобно, то гневно, то проникновенно. Многих это раздражало, а вот на Розу действовало. Как будто для того, чтобы до нее достучаться, действительно нужно было повторить много-много раз.

— Она заслужила. И ты тоже хотела, Адка. — Роза смотрела в чашку. — Ты хотела, я знаю..

— Ну и что, что хотела! Я же не умею, как ты!

Роза пожала плечами.

— Не делай так больше.

— Зато Лысова нас уже не тронет.

— Не делай так больше.

— И теперь она правда лысая, — Роза сдавленно хихикнула.

— Не.. делай.. так.. — Аду тоже щекотал изнутри смех, она закрывала рот рукой, пытаясь сохранить серьезный вид, — больше!

— Ладно, — кивнула наконец Роза и подцепила под столом Адкин мизинец своим.— Обещаю.

После случая со страшным дядькой в подъезде Роза неоднократно показывала Аде, что она умеет. И каждый раз Ада, замирая от восторга перед могуществом сестры и от ужаса, все-таки упрашивала ее остановиться — когда пьяный парень, ущипнувший Аду за попу на остановке, пошел, всхлипывая и причитая, прямо под отчаянно звенящий трамвай, когда буфетчица в столовой, прикрикнувшая на Розу матом, сунула руку в чан с кипятком и, кажется, собиралась влезть туда полностью, даже начала скидывать туфли, когда двоечник Попов, довольно долго изводивший Розу безнаказанно, пригвоздил собственную ладонь ручкой к парте.. Ада видела, как в остановившихся глазах Розы вспыхивает слепящий черный огонь, лицо каменеет — и вот тогда ее нужно было обнимать, трясти и повторять, повторять одно и то же. Чтобы она вернулась, опомнилась и остановилась.. А потом у Ады чесалась кожа, будто она обгорела на солнце, высыпали на лбу и щеках прыщики, появлялась откуда-то крупная, как геркулесовые хлопья, перхоть, а на расческе оставалось гораздо больше волос, чем обычно.

— Как ты это делаешь? — спрашивала Ада.

Роза пожимала плечами:

— Просто дышу глубоко, как тетя Дора учила. Я когда злюсь, или когда обидно очень, меня изнутри жжет. А как дышать начинаю — вдо-ох, вы-ыдох, главное, выдохнуть хорошо — все проходит. Я как будто это вот, что болит, выдыхаю. Зато случается всякое..

— А если не дышать?

— Если не дышать, умрешь, — снисходительно улыбалась Роза.

На самом деле Ада уже давно сама во всем разобралась. Она прочла достаточно модных книг о необъяснимом, чтобы понять, что Роза самый обыкновенный экстрасенс. Но даром своим управлять не умеет, вот он ее и жжет, не находя выхода.

— Любую мышцу надо тренировать, — назидательно цитировала Ада текст из какой-то брошюрки по развитию телекинеза в домашних условиях.