Наш двор

Ей не ответили. Ада была хорошо воспитана и не полезла бы к незнакомой больной девочке просто так, из любопытства. Но она была до дрожи в коленках рада, что на бабушкиной кровати снова кто-то есть, что этот пышный атласный гроб снова пахнет живым человеком — пусть запах и нехороший, подумаешь. Она осторожно отодвинула краешек бархатной шторы, чтобы луч солнца упал на зеркало в углу и мягко рассеялся по изголовью отраженными бликами, — так Ада делала, когда бабушка еще была в себе, но уже противилась яркому свету, — и присела на краешек кровати.

Роза смотрела на нее исподлобья огромными неподвижными глазами. Ада едва не задохнулась от восторга, разглядев, какая она красивая. Вообще всех, у кого не было пшеничных непослушных волос и тугих розовых щек, всех, кого нельзя было обозвать «ветчинным рылом», Ада считала ужасно красивыми. А Роза была полной ее противоположностью — чернокудрой, смуглой, с длиннейшими ресницами, с тонкой, точно солнцем иссушенной кожей, с узкими темными губами, шелушащимися как будто от нездешних горячих ветров. Словно самум принес ее из далекой жаркой страны и бросил на атласные подушки.

— Ты красавица, — прошептала Ада, пробуя на вкус это сказочное слово, и сразу поняла, почему оно ей раньше не нравилось — потому что она никогда прежде не видела настоящих красавиц.

Черные глаза Розы дрогнули в ответ, взгляд как будто оторвался на долю секунды от той неведомой точки, которую она столько дней сосредоточенно изучала.

— Привет. — Ада нашла ее узкую руку. — Я Адка. Мама говорит, я теперь твоя сестра.

Роза медленно подняла ресницы и взглянула на Аду прямо, осмысленно. И Ада, ощутив этот взгляд двумя жаркими точками на своих тугих щеках, услышала явственный сухой шепот:

— Привет..

Ада взвизгнула, скатилась с покрывала и помчалась к матери, чтобы передать невероятную весть:

— Розка заговорила! Розка заговорила!

Дора Михайловна пекла пирог с морковью — единственной подходящей начинкой, которую удалось найти в овощном магазине среди бесконечных трехлитровых банок с тыквенным и березовым соком. Она как раз готовилась капнуть уксусом на белый холмик соды. Дора Михайловна не сразу поняла, о чем кричит ей из коридора Ада, а когда до нее наконец дошло, — рука дрогнула, почти весь уксус вылился, минуя соду, прямо в тесто, и кухня наполнилась едко-кислым запахом.

Чихая и вытирая пальцы о фартук, Дора Михайловна бросилась в спальню покойной свекрови. Распахнула дверь, измазав ручку тестом и машинально отметив, что надо вытереть, пока не засохло, — и обмерла.

Желтовато-смуглая девочка в ночной рубашке шагнула, пошатываясь, ей навстречу. Темные глаза смотрели осмысленно и настороженно.

— Бубочка.. — снова почудилось Доре Михайловне хорошо поставленное сопрано покойной Адиной бабушки.

Отблеск от зеркала скользнул по портрету на дальней стене, точно свекровь поежилась в своем тонком струящемся платье.

— Извините, — еле слышно прошептала Роза. — А где тут уборная?..

— Du meine Güte! — перешла от неожиданности на давно и прочно забытый язык предков Дора Михайловна и прислонилась к стене.

Начались новые хлопоты. Дора Михайловна таскала Розу по врачам, оформляла документы. Таяли запасы подарков для экстренных случаев, полученных Вейсом от благодарных студентов и ждавших своего часа на верхней полке югославской «стенки». Договоренность о том, что Роза, несмотря на небольшую разницу в возрасте, будет учиться с Адой в одном классе, стоила Доре Михайловне последней коробки конфет «Грильяж» и неназываемой суммы, молча переданной директору в юбилейном почтовом конверте «20 лет советской космонавтике». Будто вторую дочь родила, только сразу школьницу, — умиленно думала Дора Михайловна, глотая вечернюю порцию капель Зеленина прямо так, из пузырька. Выдыхала, передергивалась и падала лицом в подушку.

— Это вредно, — проявлял абстрактную заботу со своей половины кровати профессор Вейс.

— Нам завтра в Кащенко, — обессиленно мямлила Дора Михайловна. — Энцефалограмму делать..

— Я же предлагал другое решение. Мы могли бы регулярно ее там навещать. Всем было бы спокойнее.

Уже спящая Дора Михайловна мотала головой, и край наволочки лез ей в рот. Муж протягивал руку и осторожно его отодвигал.

Невзирая на все попытки врачей найти в Розе некий тайный изъян, пресловутую предрасположенность, девочка по всем обследованиям выходила здоровой, только очень худой и нервной. А еще с ней время от времени случались странные припадки — Роза стискивала зубы, запрокидывала голову и не то рычала, не то выла, раскачиваясь и прижимая руки к груди. Будто что-то распирало ее изнутри, жгло, подступало к горлу и никак не могло вырваться наружу. Первый припадок настиг ее прямо в кабинете терапевта, который велел раздеться и начал пухлыми профессиональными пальцами ощупывать Розу.

— Месячные уже идут? — спросил он у Доры Михайловны так, будто Розы тут не было — и Роза, закрывшись руками, вдруг вытянулась в струнку и завыла, раскачиваясь..

Подозревали эпилепсию, опухоль мозга, но даже энцефалограмма, которую пришлось делать в Кащенко, ничего не показала.

— Обыкновенная истеричка, — сказала медсестра, торопливо выпутывая из кудрей Розы круглые резинки, к которым крепились электроды. Волосы так и трещали. — Не ойкай, не больно же. Балованная у вас девочка.

Роза опять оскалилась, дико повела глазами.. Дора Михайловна сказала, что они подождут снаружи, и поспешно вывела ее в коридор. Роза тихо подвывала и царапала себе грудь.

— Видишь, нет у тебя ничего. — Дора Михайловна положила холодную ладонь ей на лоб. — Ты дыши, дыши. Просто дыши. Помнишь, нам невролог как говорил? Вдох-выдох.. вот молодец. Вдох-выдох.. вот умничка. Расслабься, пусть воздух сам идет. Вдох-выдох.

И то ли у Розы наконец получилось сделать все в точности так, как учил пожилой невролог, все объяснявший спазмами, то ли помог легкий приятный сквозняк, то ли спокойный голос Доры Михайловны благотворно подействовал.. То, что так больно жглось и клокотало в груди, начало медленно подниматься вверх. Роза еще несколько раз глубоко вздохнула, разомкнула губы и почувствовала, как все жгучее выдувается у нее изо рта большим прозрачным пузырем, внутри которого — горячее дрожащее марево, как над костром в солнечный день.

— Выдох.. — Пузырь оторвался от ее губ и взлетел к потолку, и сразу стало легко. Роза открыла глаза и потрясла головой, смущенно улыбаясь.