Все сначала!

Этот. Вот этот вот. В сотне.

В дверь постучали и вошел дворецкий.

— Господин Эдуард, ваш отец просит вас спуститься.

Эдик отложил планшет и поплелся вниз. Отец сидел в гостиной, и перед ним на столике лежала тонкая папка.

— Звал, пап?

— Садись, — Константин Владимирович кивнул на кресло. — Ты уже видел новости, полагаю.

— Про Хрусталева? Видел. Бред какой-то. Он же ноль! Я сам видел, он…

— Он в сотне, — ровно перебил отец. — А значит, он больше не «ноль» и не «простолюдинская грязь». Он — номер. Со всеми правами и статусом. Ты понимаешь, что это значит?

Эдик набычился и промолчал.

— Это значит, — продолжил отец, — что все твои детские игры с ним закончены. Никаких наемников, никаких подкатов, никаких «попугать». Тронешь номер из сотни — и никакой Хорошкин, никакой я тебя не вытащим. Это тебе ясно?

— Ясно, — процедил Эдик.

— Не слышу.

— Ясно, пап!

— Хорошо, — Константин Владимирович откинулся на спинку и задумчиво посмотрел на папку. — А теперь интересное. Гомер звонил. Совет сотни собирается по поводу твоего… знакомого. Кое-кто наверху очень недоволен прецедентом. Студент в сотне — это дыра в регламенте, и эту дыру попытаются закрыть.

— Так это же отлично! — оживился Эдик. — Отберут кольцо, и…

— Дурак, — беззлобно произнес отец. — Думай. Если кольцо отберут регламентом — прецедент запомнят. И запомнят тех, кто его создал. А если Хрусталев удержится… — он побарабанил пальцами по папке. — Студент, простолюдин, без рода и денег, взявший кольцо — и удержавший его против системы. Знаешь, как это называется?

— Как?

— Знамя, — Константин Владимирович поднялся. — А к знамени, Эдик, всегда выгоднее стоять поближе. Подумай об этом на досуге. И… — он обернулся у двери. — Говорят, вы вместе аномалию закрывали. Расскажешь как-нибудь.

Эдик остался сидеть в кресле с крайне сложным выражением лица.

Бой с Грачом состоялся через шесть дней на малом полигоне департамента.

Грач оказался воздушником. Резким, быстрым, с неплохими лезвиями. Первые полминуты он гонял меня по площадке, срезая лезвиями куски покрытия, и орал что-то про то, что кольцо студентам не положено.

Потом я поймал дистанцию.

Зона раскрылась за четыре секунды. Мир выцвел, звуки умерли, воздух исчез. Лезвие, летевшее мне в грудь, рассыпалось безобидной рябью в полуметре от меня.

Грач попытался вдохнуть. Не смог. Глаза его стали большими и удивленными.

Шаг. Второй. Кастет я даже не заносил — просто взял его за ворот и уложил на маты, аккуратно, как учила Ольга. Подержал секунд пять, пока он не заскреб ладонью по покрытию.

Отпустил зону.

— Сдаюсь! — просипел Грач, глотая воздух. — Сдаюсь, все!

Судья от департамента поднял флажок и что-то отметил в планшете с таким лицом, будто заполнял налоговую декларацию.

— Победа Хрусталева. Кольцо остается у владельца.

С трибуны — маленькой, на десять мест — раздались жидкие аплодисменты. Дед, Павлик и, к моему удивлению, Гаврила Радионович. Вояка жевал семечки и одобрительно кивал.

— Неплохо, — сказал он, когда я подошел. — Четыре секунды на раскрытие. Было тридцать две.

— Вы считали?

— Я всегда считаю, — он сплюнул шелуху. — Считать, малец, это первое дело. Патроны, секунды, противников. Кто не считает — тот удобряет.

— Что удобряет?

— Что-нибудь да удобряет, — философски ответил Гаврила и ушел.

Второй претендент пришел через четыре дня. Огневик из Екатеринбурга, серьезный дядька лет сорока. С этим пришлось повозиться: он держал дистанцию грамотно, и я четыре минуты играл с ним в догонялки, пока не загнал в угол полигона.

Третий явился еще через пять дней. Потом четвертый.

Четвертый, к слову, вызвал меня прямо в столовой универа, встав в очередь за мной на раздаче. Я как раз взял поднос с солянкой.

— Хрусталев? Я вызываю тебя на…

— Ага, — кивнул я. — Компот брать будешь? Бери, тут хороший. Бой в субботу, полигон департамента, десять утра. Запись у дежурного, скажешь — к Хрусталеву.

Претендент растерянно похлопал глазами.

— В смысле… И все?

— А что ты хотел? Чтобы я солянку об тебя вылил? Она сорок рублей стоит, между прочим. Компот, говорю, бери.

Претендент взял компот. Мы даже вместе пообедали, нормальный мужик оказался, водник из Самары. В субботу я выиграл у него за две минуты, и мы пожали руки.

Так и родились «приемные часы».

Идею, кстати, подал Павлик. Он сидел напротив меня в столовой, слушал, как я жалуюсь на четвертый вызов за две недели, и вдруг сказал:

— Так систематизируй.

— Чего?

— Поток входящих запросов надо систематизировать, — Павлик поправил очки. — У отца на заводе так же. Раньше поставщики звонили когда попало, работа стояла. Ввели единое окно и часы приема — и все, порядок. Ты же не можешь запретить вызовы. Но время и место назначаешь ты. Регламент, статья четырнадцать, пункт два.

Я замер с ложкой у рта.

— Паша.

— М?

— Ты гений.

— Я знаю, — скромно ответил Морозов.

Через неделю на доске объявлений департамента, рядом с расписанием дежурств сотни, появилась бумажка:

«Бои за кольцо №100 проводятся по субботам с 10:00 на малом полигоне департамента. Запись у дежурного. Явка без записи не рассматривается. При себе иметь сменную обувь. Хрусталев И.»

Про сменную обувь дописал дед. «Для солидности», сказал он.

Говорят, когда эту бумажку увидел кто-то из первой десятки, он ржал так, что у него сорвало контроль и в кабинете пошел снег. Говорят также, что фотография бумажки за сутки облетела всю сотню, и теперь субботние бои называют не иначе как «прием у врача».

А еще говорят, что Волков, увидев фото, прослезился и сказал: «Ну хоть кто-то додумался».

— Восемь и три, — произнес дед, глядя на секундомер. — Разгон стабильный. Держи!

Я держал. Зона висела вокруг меня серым куполом, а легкие привычно молчали. Мы стояли в дальнем углу заброшенного пустыря за гаражами: я — в центре свой зоны, дед — в трех шагах снаружи, с секундомером в одной руке и бутербродом в другой.

Суббота была вчера. Пятый претендент, земляник, продержался дольше всех — почти шесть минут. У меня до сих пор ныло плечо от его каменной плети.

Дед после каждого боя устраивал мне разбор. С блокнотом, с формулами, с ворчанием. И с тренировками, которые он теперь называл «поддержанием чемпионской формы».

— Сорок пять секунд, — объявил дед. — Отпускай.