Страница 32 из 54
— Да чем бы дите не тешилось. А что ты духовидец, тебе известно?
Славик так и застыл с набитым ртом, а потом молча покачал головой, всем видом подчеркивая стопроцентную уверенность в собственной доброкачественной бездарности. Варвара Спиридоновна, должно быть, при всем уважении ошиблась или приняла его за кого-то другого.
— Часто ты видел, как она светится? А еще что видел? Видел, видел, не отпирайся.
И Славик, холодея, вспомнил, как ворочалось во влажной глубине Лесиной глотки что-то темное и тягучее, как горели по-кошачьи ее глаза. Тогда он думал, что ему померещилось с перепугу, просто горло Леси потемнело от ангины и свет каким-то особенным образом отразился от радужки..
— А оно так и начинается, понемножку, будто тень упала или почудилось, — закивала Варвара Спиридоновна. — У меня вообще, братец, с бабы прохожей началось. Пришла под окна баба милостыню просить. Стоит, ребеночка на руках качает и смотрит. Я высунулась копеечку бросить и вижу вдруг: лицо у ней потекло, как восковое. А глаза так и полыхают, не светятся, а прямо огнем горят, будто у ней мартеновская печь в голове. Я решила — блазнится, закрестилась, тут она и поняла, что я вижу. Кулек с ребенком наземь бросила, развернулась и шмыг во дворы. Соседки смотреть кинулись, думали, зашибло ребеночка, раз не шевелится и голоса не подает. А там в пеленках чурочка березовая, и на чурочке глазки углем нарисованы. Много что я забыла, братец, материно лицо давно из памяти изгладилось. А вот тот день, ту харю помню намертво.
* * *
Если Хозяина подобные повторяющиеся видения повергли в отчаяние и в итоге обратили в бегство, то Варвару Спиридоновну они ожесточили. Сейчас она, как и все прочие второжители, помнила свое прошлое урывками, и оно представлялось ей чередой фотографических вспышек, когда на секунду различаешь всё в мельчайших подробностях — и вновь тонешь в полной голосов и волнения темноте. Вспышка: она, рыдая, бредет по улице после беседы с духовником, которому рассказала о видениях и была заклеймена бесноватой. Вспышка: она, уже вызывающе остриженная, слушает в набитой студентами и курсистками аудитории футуристов с разрисованными лицами, провозглашающих новый, ревущий моторами и ярко освещенный мир. Варвара Спиридоновна чувствует — в этом мире не будет места зыбким теням и смутным ухмыляющимся харям, прогресс изгонит их. Широкие автострады, небоскребы, новый язык, новые картины и новая музыка — тварям, которых видит Варвара Спиридоновна, останется только вернуться в свои топи и истаять в лучах прожекторов. Курсистка на соседнем ряду оборачивается, вместо глаз у нее две огненные дыры, зубы, почерневшие от внутреннего жара, оскалены в дикой улыбке. Трескается зубная эмаль, и Варвара Спиридоновна слышит этот жалобный костяной звук куда отчетливей, чем голоса веселых футуристов. Курсистка визжит: «Пожар!» — Варвара Спиридоновна тоже визжит, люди вскакивают, начинается давка, хрустят молодые косточки, а со сцены кто-то до сих пор умудряется трубным басом декламировать стихи. Слова о новом мире мотыльками летят в огонь, сгорают и тонут в реве толпы. Потом с улицы Варвара Спиридоновна смотрит, как горящие курсистки прыгают из окон, задираются юбки, мелькает исподнее, футуристы размазывают слезы и сажу по раскрашенным лицам. Вспышка: Варвара Спиридоновна с превеликой осторожностью везет для передачи саквояж, а в саквояже — угрожающе тяжелая жестяная коробочка из-под эйнемовских конфет, и если Варвару Спиридоновну сейчас остановит городовой, это будет даже хуже, чем если она неловко уронит саквояж. За спиной она слышит тяжелые шаги и знает, что если обернется и посмотрит на человека, идущего за ней с самого вокзала, то увидит, как течет и плавится его лицо. «Изыди!» — говорит, не оборачиваясь, Варвара Спиридоновна, чувствует спиной волну жара, а когда смотрит украдкой через плечо — там уже никого нет. Кажущаяся победа обскурантистского «изыди» так возмущает ее, что она незамедлительно решает везде и всегда использовать для этого современное прогрессивное слово «скройся». Она еще не знает, что на них не действуют никакие людские слова, а много позже ей придется учить их язык.
Вспышка: Варвара Спиридоновна у классной доски в очередной раз рассказывает чужим внимательным детям историю своей борьбы и победы. Она нашла призвание в учительстве и почти счастлива. Еще в детстве ей хотелось не сидеть вместе с остальными детьми за партой, а вызывать их к доске и бить линейкой за бестолковость.
До поры до времени ей хорошо удавалось скрывать свои видения. Даже когда она увидела, как пузырится, преобразуясь в нечто омерзительное, лицо больного сына одного из ее высокопоставленных товарищей по партии. Он, еще пошатываясь после недавнего приступа, стоял перед ней навытяжку и под полными любви взглядами родителей тараторил свежевыученный стишок. Товарищ был заметно шокирован, когда Варвара Спиридоновна вдруг начала кричать на его бесценного мальчика: «Скройся, скройся!» — но всё списали на расстроенные нервы и женскую чувствительность. От той вспышки осталось ощущение досады: ведь Варвара Спиридоновна долгие годы потратила на то, чтобы всякую чувствительность из себя вытравить, чтобы стать железной, звенящей, безупречной. А раз чувствительность была неотъемлемой женской чертой, то Варвара Спиридоновна не желала быть вполне женщиной. Товарищ, учитель, соратник — вот кем она стремилась быть и считала, что нет для ее репутации ничего губительней обыкновенной бабьей истерики.