Приходи вчера

БЕЛЕНЬКИЙ ВОЛЧОК

За покрытым инеем окном старого деревенского дома сумрачно, и только заснеженное поле, пустынное, неприютное, перерезанное на горизонте черной полосой леса, синеет под ледяной полной луной. Снега навалило почти по самые окна, кусты вообще ничем не отличаются от сугробов.

В маленькой комнате с низким потолком тускло горит настольная лампа. Вся мебель старая, громоздкая, темная, но от этой тесноты создается ощущение надежности. Как в детстве: окружил себя со всех сторон игрушками и диванными подушками, и можно спокойно, без страха дожидаться, когда вернутся из гостей родители, возбужденные, веселые, будут в прихожей ронять вещи и громко шикать друг на друга: «Не разбуди ребенка!»

Подоконник ледяной, хотя в комнате очень тепло, даже душно. Елена отдергивает руку и по инерции дует на пальцы. Ожог холодом — смешно остужать его. И озноб, словно за шиворот сыпанули пригоршню ледышек. Пришлось даже плотнее в шаль закутаться. В доме душно, а ей зябко. Неужели заболевает? Совсем некстати.

Из старого радиоприемника слышится приглушенно на фоне радиопомех песня, искаженная, как на зажеванной пленке. Может, и не песня, а просто причитания, плач. Неприятно царапающее ощущение, когда в груди свербит и сам не понимаешь почему. Лучше вообще выключить.

Детская кроватка втиснута между диваном и комодом. Так всегда можно прямо с дивана дотянуться, а комод вообще раньше использовался как пеленальный столик, надежный, верный, помнящий всех младенцев их семьи. У комода на боку, ближе к левой передней ножке, процарапана завитушка, похожая на усик мышиного горошка. Случайно она там появилась или намеренно — теперь уже не узнать. Эта завитушка — как приветственный знак для начинающего ползать малыша, с высоты взрослого человека ее ни за что не увидишь.

На кроватке — груда одеял и еще плед. Елена сама его в детстве обожала, плела косички из бахромы по краям. И ее малышка точно так же любит. В доме душно, Елена точно знает.

Но им вдвоем почему-то совсем не жарко. Вот, даже плед пришлось достать. Наверное, виновата эта проклятая метель за окном.

Елена садится на край кроватки, похлопывает успокаивающе и тихо-тихо напевает:

Из-под вороха одеял немедленно раздается детский голосок:

— Мам, серенький волчок!

Будто и не спала совсем, голос ясный, чистый. Все подмечает, все замечает. Славная, любимая девочка.

— Да, Тонечка, ну конечно, серенький..

Надо бы прибраться.

Настольная лампа светит приглушенно, уютно, но Елена-то знает, что и на комоде с завитушкой, и на подоконнике, и на столе, и даже на полке в шкафу — чашки с недопитым чаем. Каждый раз нальет себе, отопьет, отвлечется, поставит куда придется, а потом новый чай заваривает. Очень рассеянная стала. Надо бы порядок навести, собрать наконец их все и перемыть. Нет. Потом.. Пока не закончатся все чистые чашки в буфете, даже не стоит и начинать уборку.

И одежда разбросана где попало. Скомканная, впопыхах наваленная, лишь бы не на пол. Ну и ладно.

Из-под вороха одеял, из-под пледа снова голосок, будто и не засыпала вовсе, ясный, родной. А вот вопросы задает тревожные:

— Мам, а белая собачка не придет?

Елена отворачивается, непроизвольно смотрит в окно. Не надо малышке видеть, как мама меняется в лице. Когда-то Тоня пальчиками стала разглаживать ей лицо, сказала, что мамочка красивая, нельзя красоту комкать.

Пусть не видит, не расстраивается. И хотя Елена очень старается, голос звучит предательски глухо, не так ласково, как хотелось:

— Не придет, если будешь спать.

Получается даже грубо, назидательно.

— Тогда папа придет?

Елена вздрагивает, как от удара. Надо держать себя в руках, в конце концов.

— Папа.. Не придет. Спи!

— Хорошо! — Счастливый вздох из-под одеял.

Малышка верит, надо бы и самой себе поверить..

Елена тихонько поднимается, подходит к окну. Вглядывается во тьму, ежась, обхватив себя руками, не замечая, что снова тревожно хмурится, комкает лицо.

Свет из комнаты не ложится на сугробы под окном. Настольная лампа светит еле-еле. Наверное, если смотреть издалека, можно подумать, что в доме никого нет или уже все спят. И уж точно никого не ждут.

Вдруг с той стороны в окно бросается что-то белое, неприятно шкрябает по стеклу. Это всего лишь метель, горсть снега. Так бывает. С поля всегда задувает ветер. Но Елена испуганно отшатывается, хватается за сердце, которое колотится сильно-сильно, почти у горла. Тихо говорит:

— Не приходи!

А что толку?.. Лучше бы молчала. Лучше бы не вспоминала.

Стук в дверь сначала кажется тоже воспоминанием, эхом мыслей. Но даже на это эхо Елена резко оборачивается, а потом бросается проверить дочь. Та спит. Ворох одеял неподвижен. Наконец-то спит.

За одной из чашек с давно остывшим недопитым чаем спрятано свидетельство о разводе. Может быть, на нем остался неряшливый круглый след — это Елена случайно поставила грязную чашку прямо на документ, когда он еще лежал на столе вместе с другими бумагами. Ничего, это не то, что стоит беречь. И отношения эти не стоило беречь так долго. Оборвать сразу, как только он начал распускать руки.

Сначала была пощечина «за дело». Тогда она провинилась, совершила ошибку, потому и оправдала его. Как говорится, мысленно сама себя пнула. А он не мысленно.. Потом поводы стали ничтожными, а побои — несоизмеримо жестокими. Почему она все еще считает, что побои могут быть соизмеримыми? Почему они вообще появились в их жизни?

Елена медлит, делает пару вдохов и сама поражается, насколько они громкие. Пугающе громкие. Кажется, их слышно даже за стенами дома. А стены толстые, бревенчатые. Хотя дом старый, видавший не одно поколение ее семьи, ему еще стоять и стоять. Он и Елену переживет.

Но эта мысль совсем ее не успокаивает. Заставляя себя не красться, Елена подходит к двери, прислушивается. Дверь заперта на все замки, сверху — засов. И к ним не зайти, и самим не выйти.. Так, опять неправильная мысль.

Елена ждет. Конечно, ее не слышно снаружи, но, наверное, этого и не нужно.

— Это я, открой.

Голос мягкий, почти ласковый, как на самой заре их отношений. В последний год перед разводом он таким тоном с ней совершенно не разговаривал.

— Я тебя не жду! — Она тут же поправляется: — Мы тебя не ждем.

Елена не повышает голос, боясь разбудить малышку, но ему все равно слышно каждое слово, и в его тоне постепенно становится все меньше ласки. Елена давно научилась улавливать нюансы.

— Я за дочерью. Давно не видел.