Страница 46 из 79
Шаги. Соседка, наверное, проснулась, пошаркала в туалет. Прислушаться, ощущая что-то не мыслью даже, а самим телом, всей сутью своей, волосками на коже. Дом был старый, давно отживший свое, но дед упрямо отказывался уезжать отсюда, повторяя, что любая дыра в здешних обоях ему роднее семьи. Настя хоть и не успела сродниться с чужой квартирой, но все же выучила в ней каждый звук.
Она открыла глаза и уставилась в вышитый узор на диванной спинке. Шаги вернулись обратно, не прошлись даже – пробежали. Легкий топоток, невесомый, колкий. Никакого скрипа.
Соседка так бегать не могла.
Настя не шевелилась. Косилась на телефон у дальней стены, на длинный мутно-белый провод зарядки – на всю комнату была одна розетка, которая искрила от переходников, да и Настя все равно по пять раз за ночь вставала то в туалет, то попить, то помучиться мыслями о жизни и своем будущем. Теперь телефон остался вне зоны досягаемости.
Под одеялом было как-то надежнее.
Снова шаги, ходит-бродит, словно ищет. Кто это, воры? Тоже скрипели бы половицами. Дедова душа? Нет, дед явно не собирался умирать, по крайней мере, сегодня. Агния Львовна?.. Настя встряхнулась. Стоило ей, трусихе, сунуться на кладбище, как сразу полезла в голову всякая чушь. Соседи где-то мечутся, а стены тонкие, как папиросная бумага. Вот и слышно все.
Скрипнула дверь Настиной комнаты.
Она хотела позвать соседку, но шепот застрял в горле.
Дверь снова тихонько закрылась, до щелчка. Шагов не было. Это, чем бы оно ни было, очутилось в комнате.
Нашло.
Настя почти не дышала, боясь это нечто приманить. Закрыла глаза, прикинулась спящей – может, тогда все обойдется. Скрючилась так, что заломило мышцы, а в голове пульсом прорезалась красная, в мелких иголочках боль.
Тишина, и ни звука больше, ни вздоха. Это точно не соседка зашла, точно, точно-точно. Успокойся. Дыши ровно, старайся не жмурить веки с такой силой, будто пытаешься вдавить глазные яблоки в череп. Ты спишь, просто спишь. Не чувствуешь взгляд на лице, как что-то движется невесомо, подходит к дивану. Только не трогай, пожалуйста, не надо..
От холода горят уши, редкие выдохи заполняют легкие льдом. Затрясло, пробежало под одеялом судорогой, и Настя скорчилась. Приоткрыть глаз? Рассмотреть, что же зашло к ней в комнату? Что искало, топало, бестелесное, нечеловеческое, что..
Звук, словно бы кто-то – что-то – царапает низкий потолок. Прямо у нее над головой. Выжидает. Взгляд не ослабевает ни на секунду, вжимает Настю в матрас. Ни мыслей в голове не осталось, ничего. Молиться? От нечистой силы, кладбищенских гостей, от взгляда этого черного, давящего. Пусто в памяти, гулко, дико, господи ты боже, не надо, пожалуйста.. Кое-как отыскалась пара строчек из «Отче наш», и Настя начала повторять их мысленно в надежде, что поможет. Детская такая, глупая убежденность, что под одеялом ей ничего не страшно, она пахла клубничным шампунем без слез, ватрушками с сахаром и маком, какао. Родом из Настиного короткого, словно бы вспышкой, детства.
Воспоминания не помогали. Страх был липковатый, гнилостный, он то и дело ухал в сплошной ужас или снова взбирался в мольбу, не отпускал. До рассвета в комнате не родилось больше ни звука – кто-то или что-то, замершее на беленом потолке, не царапалось, не шагало, только смотрело в молчании. Ждало. Настя тоже ждала, без движения, отчаянно жалея, что вообще поехала на Новодевичье.
Когда солнце, красноватое и бледное, едва коснулось ее щек, Настя резко открыла глаза и перевернулась на спину.
На потолке не было ничего, кроме пожелтевшей штукатурки.
Перед работой Настя заглянула к деду, сварила ему яиц вкрутую, спросила, как спалось. Дед отмахнулся и приказал купить свежих газет. На работе она первым делом написала заявление об увольнении и пошла набирать кулерный кипяток в чужую кружку. Кофейный пакетик казался единственным, что могло спасти ее от сумасшествия.
Может, она все же спала? И длинный этот, нескончаемо холодный сон до рассвета был просто воображением, страхом из-за вечной кладбищенской тишины?.. Может, соседка травила тараканов дихлофосом без запаха, а Настя его нанюхалась, и вот тебе, здравствуйте, не трогайте меня, не жрите только. Или..
Настя искала рациональное объяснение. Щелкала мышкой, слепо бегала курсором по экрану. Молчала, думала. Шаги вообще не были человеческими – сначала ей показалось, что они детские, быстрые и мелкие, но нет. В них не было порядка, просто торопливая дробь-перебор, будто гигантская сороконожка мечется по потолку..
Было что-то о сороконожках у Агнии Барто? Вроде бы нет. Да и не животное это, не могло оно быть животным. Топот, приоткрывшаяся за ручку дверь. И тишина, сытая, довольная.
Нашлась.
С работы Настя отпросилась раньше – наврала, что тошнит и давление скачет, на нее махнули рукой. Бессонная ночь и страх так протоптались ей по лицу, что никаких слов и не требовалось. Забралась в вагон, напутала с ветками метро, но все же добралась до Новодевичьего. Залитое солнцем и забитое туристами, оно вовсе не казалось пугающим. Вдалеке слышалась возня, пронесся эхом топот – Настя дернулась от него, как от пощечины, втянула голову в плечи.
— Понравилось вчера? – спросила охранница.
Настя неопределенно мотнула головой и побрела по тенистым тропинкам.
Ноги сами принесли ее к нужной могиле. У памятника-книги горела мелкая свеча, и ветер играл с огнем, то почти задувая его, то давая разрастись в скорбный восклицательный знак. У могилы сидел дядька, низенький и лысоватый, крутил листья росшего из земли подорожника, мычал что-то себе под нос.
Настя остановилась поодаль – не будешь же извиняться перед могилой детской писательницы при чужих. Настя все поняла и осознала, больше ни о каких глупостях просить не будет, только оставьте ее в покое, пожалуйста. Не надо больше.
Мужичок сам заметил ее, помахал переломанным зеленым листом. Глаза у него были как у печального шарпея. Настя шагнула к нему.
— Тоже за этим, а? – спросил он с тихой улыбкой.
— Люблю, знаете ли, детские стихи, – ответила Настя.
— А книжка тогда где? – Он улыбнулся еще шире.
— Простите?..
— Ну, книжка Агнии Барто. Или букет цветов, или фигурка гипсовая, или.. поклонники редко приходят с пустыми руками. И уж точно не стоят, бледные, в кустах, и не косятся оттуда в ужасе.
— Это что, претензия? – Настя вздернула подбородок.
Мужичок нравился ей все меньше и меньше. Было в нем что-то.. неправильное. Будто слепленное впопыхах.