Страница 44 из 79
Ирина Родионова Найти человека
Новодевичье кладбище молчало в окружении неприступной башенной стены из красного кирпича. Настя заметила золоченые купола издали, царапнула подлокотник. Слова стояли у нее в горле вязким комом: ни проглотить, ни выдохнуть.
Дед за плечом закашлялся в кислородную маску и округлил злые глаза, но Насте не хотелось смотреть на него через зеркало заднего вида. Не сейчас, только не сейчас. Ей бы с собой справиться. Она в очередной раз задержалась на работе, потом долго тряслась в душном и сладковато пахнущем вагоне метро, потом загрузила деда в такси и..
Водитель выскочил из салона, когда машина еще даже не остановилась до конца, так потрескивал воздух между Настей и ее дедом. Сама она вышла медленно, хлопнула дверцей и задержалась, положив пальцы на темное стекло, боясь его отпустить. Не поздно ведь еще передумать, вернуться домой. Вернуть деда.
Под ногой хрустнуло – потерянный кем-то детский кулон, бычок на черной толстой нитке. Умные мелкие глаза, белые пятна на боку. Настя отвела от него взгляд.
Таксист вырвал инвалидную коляску из багажника, разложил ее ловким движением. Тоже, значит, из клана помощников. Дед зашипел сквозь поток тепловатого кислорода, держась за ручку и не давая открыть дверь:
— Не пойду! Вишь, она заживо меня закопать хочет.
— На Новодевичьем-то? – хмыкнула Настя не оборачиваясь. – Денег не хватит, дед. Даже если ты нас с родителями в рабство продашь, все равно не хватит.
— Хоть какой-то бы толк от вас был.. – забормотал дед и сдался.
У зеленой калитки их будто бы поджидали. Охранница с пустым лицом помахала металлоискателем над коляской – тот, чуя и баллон, и спицы, и железные поручни, зашелся счастливым визгом – и проверила Настин рюкзак. Постояла, дожидаясь чистосердечного.
— Через полчаса, в девятнадцать ноль-ноль, – охранница смешно, по-рыбьи, округлила рот, но Насте было не до смеха, – кладбище закроется. Я вас запомнила, на ночь остаться не получится.
— И зачем мне это? А деда куда, в чужие могилы прятать?
— Без мозгов совсем! – крякнул дед, ради этого оторвавшись от маски.
Охранница подумала.
— Тут всякие бывают. Езжайте.
Синие тени полосами ложились на асфальтовые дорожки, темно-зеленая тишина обступала, гасила звуки окружающего мира. Настя шла прямо и ровно, стараясь думать исключительно о шагах и тяжелой коляске, которой совсем не хотелось въезжать на кладбище. Над головами шептались кроны, то тут, то там алыми кляксами просвечивали из зарослей гвоздики в черных шелестящих лентах. Памятники тянулись к небу, пытались выглянуть из-за чужих могил, посмотреть, кто же разбивает шагами и скрипом их плотную тишину.
— Далеко едем-то? – спросил дед, вздрагивая от злости. – Удружила, внученька. Я старый, да. Но на кладбище! Чтоб тебя дети так любили.
— У меня не будет детей. – Настя разблокировала мобильный. – Только четыре кошки и пес размером с лошадь.
Дед задумался. Вдохнул кислорода, прокашлялся.
— Так тебе и надо.
— Третий участок, двадцать четвертый ряд. Уже близко. Не ворчи.
Нужная им могила пряталась в высоких кустах папоротника. Земляная, до чистоты вытоптанная поляна, чуть поодаль от нее – корзина белых пожухлых лилий. Вечерний воздух пах сыростью: так дышит любое кладбище. Голые кости, сгнившие гробы, влажный чернозем. Настя не любила погосты, побаивалась их страхом глупым, беспочвенным, но сильным.
На что только не придется пойти ради любимого деда.
— Вот она, – сказала Настя негромко. – Здравствуйте, Агния.. Агния..
— Че за люди, – дед фыркнул в маску, – даже отчество у человека отобрали.
— Не ворчи, ну. – Настя снова заглянула в экран. – Агния Львовна.
Над могилой стоял темный камень Гарику Барто – сыну, погибшему от несчастного случая майским днем незадолго до Победы, Настя читала о нем статью в Дзене, когда готовилась к поездке. Памятник Агнии Львовне лежал под ногами, небольшой, будто скромный в своей невзрачности. Насте неловко было нависать над ним со своими глупостями, просьбами, бедами.. Глыба необработанного светло-коричневого мрамора, сверху – отшлифовано до блеска, и будто по книжной обложке выведено длинно, тонко: «Агния Барто, писательница».
— Мне холодно. – Дед занервничал.
— У меня плед есть, в рюкзаке..
— Да не нужен мне плед! Домой вези.
— Тебе самому по двору гулять не надоело? За столько лет впервые по Москве прокатишься, вечером, в будни: красота! Ты знаешь вообще, сколько я денег за такси отдала?
— Ну и дура! И чего ради: деда, живого, и сюда..
— Ты как старая пластинка. – Настя отвернулась. – Одно и то же. Нет чтобы посмотреть вокруг, воздухом подышать, солнце какое, а ты..
Глубоко вдохнула, боясь заразиться кладбищенским духом, принести смерть домой на подошвах. Чем дольше они будут ругаться, тем больше времени Настя проведет среди могил. Вроде бы и день был погожий, и памятник у Агнии Львовны будто теплый, глядящий на Настю стройными буквами, а все равно не по себе. В груди заворочалась дурнота.
— Это, – Настя ткнула в деда пальцем, – мой дедушка, Савелий Дмитриевич Неизвестный. Он был ребенком войны, родился в сороковом году в Ленинграде. Родители его, возможно, работали на заводе, но он ничего о них не помнит. Ни про дом, ни про квартиру, ни про детский сад, из которого его эвакуировали за Урал, в детдом номер семьдесят три в городе..
Дед закашлялся. Он сидел, сложа руки на коленях, и хрипел в маску. Чуть клонил голову и разглядывал Настю: ее бледное лицо, дрожь в руках, сгорбленные плечи.
— Все рассказывать будешь?
— Все, – оборвала она. – Им.. ну там.. чем больше фактов, тем лучше. Наверное.
Дед замолчал. Вздыхал, ерзал в кресле, разминая затекшие руки. Кутался в плед и снова кашлял, поторапливал Настю. Она стояла с прямой спиной и рассказывала, словно на уроке: деду дали отчество директора детского дома, он, отставной военный без ноги, всех считал своими детьми, для каждого находил доброе слово. Редко, но находил. Дед общался с ним по переписке до самой его кончины, называл отцом полка.
Сам дед, эвакуированный, с детства мечтал о родителях. О живых и здоровых, о пленных и возвращенных домой, пусть даже об их могилах – но знать бы только, где они, что с ними, почему забыли о сыне. Ему нужен был родительский дом, под окнами которого дед ходил бы по брусчатке и пробовал вспомнить хоть что-то из того времени, когда он бежал в лысоватой «собачьей» шубе, выстукивая валенками по льду, за мамой, которая никуда не должна была пропасть.