Страница 43 из 69
После месяца листания соответствующих газет, звонков и сожалений об отсутствии образования-профессии, Птиц как-то в метро, возвращаясь с очередного неудачного собеседования, увидел объявление о приеме на работу в страховую компанию. В нем обещали брать всех желающих независимо от образования и возраста, а также бесплатно обучить премудростям этого дела. Птиц уже имел горький опыт знакомств с конторами, где так же громко зазывались все желающие на «перспективную высокооплачиваемую работу», но где на поверку приходилось если не продавать душу дьяволу, то непременно самому внести «чисто символическую плату» в обмен на щедрые обещания. Однако имя компании, давшей именно это объявление, было не то что знакомо, но хорошо узнаваемо, и Птиц решил рискнуть.
После четырех недель, в течение которых Птицу и другой разношерстной публике внушали суть профессии страхового агента, виды страхования, а также за это же рекордное время пытались объяснить основы психологии и технику общения, заставляя возмущенно вертеться в своих могилах Фрейда, Юнга и других знатоков человеческой сущности, Птица это взбодрило, оторвав от мрачных, убийственно-сладостных и потому невыносимых мыслей о Еве. Он погряз в конспектах, образцах страховых полисов, а также с удивлением открыл для себя, что русское слово «страховка» действительно бесхитростно происходит от корня «страх», в отличие от его английского аналога «insurance», образованного от слова «sure», что значит «уверенность». Одно только это различие могло многое объяснить о темном чулане, вечно забитом всяким барахлом пополам с сокровищами, где постоянно что-то то пропадало, то находилось, и который было принято называть «загадочной русской душой».
Вскоре после этого Птиц поверял теорию практикой, стажируясь под присмотром одного тертого сотрудника страховой компании — веселого и циничного в одинаковой степени. По его же уверению, ему давно предлагали повышение, ставя над целой группой агентов, от чего он раз за разом отказывался, говоря, что «в полях», со своей клиентурой, он зарабатывает гораздо больше подразумеваемого твердого оклада.
— Человечишко суть мешок, наполненный различными комплексами и страхами, — говаривал Птицу этот суперагент. — Поэтому в принципе его можно раскрутить на любой вид страхования: от автогражданки до форс-мажорных обстоятельств типа цунами или извержения вулкана, пусть он даже и живет на среднерусской равнине. Главное — на эти страхи надавить, как на застарелую язву, чтобы они заныли, напоминая о себе.
В целом, ничего особенно интересного в этой работе Птиц не нашел. Зато ему понравилось то, что теперь не нужно было подниматься засветло, услышав оглушительный треск будильника, а работать тогда и столько времени, сколько ему было под силу. Теперь все зависело от него — деньги он получал от каждого заключенного контракта, поэтому Птиц стал жить по принципу «волка ноги кормят». Поначалу он еще чего-то стеснялся, забывал о чем-то элементарном, допускал фразеологические ошибки («А вы не хотели бы...» — «Нет, не хотел»), но через некоторое время втянулся, привык, и скоро работа перестала вызывать у него волнение, как перед выступлением с трибуны.
16
Потеря Евы что-то изменила в нем. Помимо утраты бесшабашной легкости и веселого нрава, коими он всегда отличался, его глаза стали сумрачны, словно окна дома, в котором, несмотря на позднее время, не спешат зажигать свет; во взгляде теперь жила притупленная боль, и даже когда он смеялся, научившись этому будто бы заново, глаза оставались мрачными и отчужденными. Он снова стал писать стихи — пронзительные, глубоко ассоциативные, очень личные и порой жесткие. Теперь их всегда читал один Димыч — больше ни друзей, ни даже приятелей у Птица не водилось — и после этого молча взглядывал на него из своих толстых иллюминаторов, как из глубоководного батискафа, и никогда ничего не говорил. Птиц и не просил рецензий — с некоторых пор, еще до потери Евы, он перестал нуждаться в них. Лишь однажды Димыч сказал:
— Ты бы мог попробовать это опубликовать.
— Зачем? — пожал плечами Птиц.
— Этим нужно поделиться с людьми, — ответил мудрый Димыч.
— Ну их, — махнул рукой Птиц, отмахиваясь то ли от стихов, то ли от людей, с которыми нужно было ими делиться. — Возиться еще...
— А если бы я стал с этим возиться? — не сдавался Димыч.
— Валяй, — безразличным тоном сказал тогда Птиц.
Как-то, когда Птиц уже был способен разобраться в происшедшем, он воззвал в пустоту, вовсе не ожидая ответа Димыча:
— Что они за народ, эти бабы? Чего им нужно?
Однако Димыч отозвался:
— Что нужно, говоришь? На мужской взгляд — копеечной мелочи. На ее — очень важной вещи: понимания. Женщину во все времена понимали очень редко, зачастую даже не затрудняясь такими пустяками. Потому у нас и патриархат, где ей отведено, по сути, лишь два места: в спальне и на кухне. И потому мужики вечно разводят руками, дивясь мифу о бабьей тупости, который сами и взрастили, и поминают ее логику лишь в качестве метафоры. Твоя Ева просто ждала от тебя решительных шагов. Каким бы ни был мужчина романтичным, ласковым и добрым, женщина всегда ищет в нем твердость и решительность. Ведь и самка перед тем, как произвести потомство, ищет надежное укрытие. На ней лежит большая ответственность — она дает жизнь и обязана позаботиться о ее безопасности. Она — средоточие тайны мироздания, генератор жизни, если хочешь. Женщина интуитивно выбирает для себя надежного спутника. Притом что детей она может родить от того самого нежного и доброго интеллектуала. Но жить станет с добытчиком и защитником. Она мыслит не головой, а нечто большим. Она в ответе за ЖИЗНЬ. И этим все сказано.
— Но ты-то откуда все это знаешь?! — вытаращил на него глаза Птиц. — Ты же всегда был отшельник, ты же с ними и не общался толком!
— Слышал, — по обыкновению уклончиво отмахнулся Димыч.
17