Страница 26 из 69
Над погрузившимся во тьму, давно уснувшим городом стояла глухая и совершенно безлунная ночь, мертвое безмолвие которой в эти предрассветные часы нарушалось лишь монотонным стуком бившегося в оконное стекло мотылька, безуспешно пытавшегося прорваться к свету. Его усилия были тщетны и заранее обречены на неудачу. Несмотря на влажную духоту жаркой летней ночи, окна маленькой двухкомнатной квартиры на последнем этаже панельной «хрущевки» были наглухо закупорены и зашторены так, что через плотную занавеску едва пробивался на улицу тусклый желтый свет, казавшийся призрачным на фоне темных громад домов скучного и безлюдного в это время спального района.
Небольшая гостиная квартиры была заставлена давно устаревшей и вышедшей из моды мебелью, когда-то казавшейся почти пределом мечтаний неизбалованным гражданам Союза восьмидесятых. Но теперь эта почти музейная обстановка хранила на себе печать неухоженности, тоски и обреченности, очень гармонировавшей с настроением одинокого обитателя полузаброшенного жилища.
На продавленном и прожженном в нескольких местах старом диване сидел высокий и очень худой человек, мрачное лицо которого, с темными кругами глубоко запавших глаз и тонкими бескровными губами, наводило на мысли о какой-то тяжелой болезни, пожирающей изнутри его душу и тело. Всего несколько дней назад этот сильный и некогда очень уверенный в себе человек не мог и предположить, что все для него закончится именно так.
В длинных и гибких сильных пальцах человек держал широкий бокал тонкого стекла, на дне которого плескалась и искрилась янтарная жидкость, и смотрел сквозь хрустально отблескивающее стекло на горящий в углу комнаты торшер, по-старомодному скрывающий лампочку под матерчатым, с бахромой абажуром. Благородный напиток весь лучился отблесками далекого южного солнца, когда-то, десятилетия назад, впитанного виноградной лозой, и, налюбовавшись этой красотой, человек медленно и со вкусом выпил коньяк маленькими глотками, чувствуя его обжигающий вкус и тепло, растекающееся по всем жилам его измученного тела. Боль в боку, не отпускавшая ни на минуту и забиравшая у него последние силы, вроде бы поутихла. Он расстегнул рубашку и приподнял край окровавленной грязной тряпки, закрывавшей рану. Края крошечного, казалось, совсем несерьезного отверстия уже посинели, и вокруг него расползлась по телу зловещего вида опухоль. Кровь запеклась и уже почти не сочилась из раны, но где-то глубоко внутри, в разорванных выстрелом внутренностях, разгорался пожар, который было уже не потушить. И он не питал иллюзий по этому поводу, слишком хорошо зная, что никаких шансов спастись у него уже просто нет.
Поставив опустевший бокал на маленький столик, прилепившийся сбоку к дивану, он достал из кармана валявшегося рядом пиджака короткий и толстый пистолет, тускло блеснувший потертым от времени воронением в жаркой полутьме комнаты. Покачав оружие на ладони правой руки, он ласково погладил его согретую теплом тела сталь и, мягко оттянув затвор, загнал патрон в ствол. В тишине ночи, возвращая к реальной и суровой действительности, раздался характерный щелчок перезаряжаемого оружия.
Человек откинулся на спинку дивана и, грустно подмигнув своему отражению в стекле стоящего напротив серванта, глубоко засунул ствол пистолета себе в рот. Потом, почувствовав неприятные ощущения в неудобно вывернутой руке, развернул пистолет рукоятью вверх и упер его дулом в небо, плотно зажав ствол крепкими белыми зубами.
Некоторое время он еще полюбовался на свое отражение, а потом, впервые за долгие годы изменив профессиональной привычке, резко дернул спусковой крючок уже начинающим неметь пальцем.
Выстрела не последовало. Вернее, не раздалось почти никакого звука — лишь коротко лязгнул затвор, ободрав в кровь губы и десны и отколов два передних зуба. Вопреки ожиданию, боли тоже не было. Он лишь почувствовал тупой саднящий удар, от которого внезапно онемевший рот враз наполнился чем-то горячим и липким. Пистолет рывком вырвало из изуродованного выстрелом рта, и, едва не вылетев из внезапно ставшей безвольной руки, он повис на указательном пальце, зацепившись скобой.
Сделав свою страшную работу, металлический цилиндр со шмелиным воем скрылся в гипсолите стены, оставив в нем четкое, с поразительно ровными краями отверстие. Заваливаясь назад и вбок, в последней вспышке гаснущего сознания он увидел, как мир вокруг вдруг треснул разбитым вдребезги зеркалом, в каждом осколке которого ослепительно вспыхнуло огромное черное Солнце. Его неудержимо потянуло в эту кромешную тьму, ослепило, и последнее, что он услышал на этом свете, был протяжный и дикий, жуткий вой соседской собаки, донесшийся в тишине предрассветного часа из-за стены мертвой квартиры. А потом наступила Ночь...
Глава 26
Испуганно косясь на приоткрытую дверь соседской квартиры, невысокая сухощавая женщина лет семидесяти пяти, с тугим узлом седых волос на затылке и узким морщинистым лицом, почему-то шепотом отвечала на вопросы стоящих перед ней оперативников в штатском.
— Да их никогда и дома-то не бывает! Как Ильинична, земля ей пухом, померла в позапрошлом году, так сынок ее квартиру и продал. А кому, кто такие — о том я не ведаю. Я жильца этого и видела-то раза три всего. Да и то мельком. Шмыг мимо по лестнице, дверью хлоп — и нету его! Вот и все встречи. А один он жил али еще кого приводил... Я его одного видела.
— Так как он выглядел, сосед этот ваш? Опознать его сможете? И вот еще что. Ничего вчера подозрительного не слышали? Может, шум какой или люди незнакомые тут вертелись? — Молодой опер в клетчатой рубашке с коротким рукавом и вылинявших синих джинсах достал маленькую записную книжку и приготовился делать в ней пометки. Его товарищ в это время со скучающим видом разглядывал раскуроченный и выдранный с корнем старомодный дверной звонок, из разбитого корпуса которого опасно торчали оголенные электрические провода.
— Как выглядел? Да обыкновенно... Вот как вы примерно! Высокий такой, подтянутый. И молодой еще, лет тридцати, пожалуй, не будет. Я еще подумала тогда — спортсмен, наверное. Не успела я от окошка до двери добежать, а он уж тут как тут! Бегом прямо на пятый этаж забегает! Я-то, бывает, на каждом этаже останавливаюсь, передых себе даю... Старая совсем стала. А что, убили его?! Вот ужас-то!!! — Старушка снова перешла на заговорщицкий шепот: — То-то ночью собака-то выла! Страсть как выла... Я сразу подумала — ой, не к добру это!