Страница 37 из 135
Это было совсем не то, на что рассчитывал Эдуард. Еще в августе он писал Чемберлену: «Вам ли, как англичанину, объяснять, сколь тягостно добровольное изгнание в чужой стране без определенной цели». Его логика была проста: он свою часть уговора выполнил, так почему же изгнание продолжается? Письмо от короля не только не утолило его гнев и разочарование, но и, возможно, усугубило их. В нем утверждалось, будто возражения против визита носят не личный характер, а продиктованы «национальными интересами» – этим всеобъемлющим понятием, под которое можно было подвести любую неприятную необходимость, выдав ее за жертву. Можно понять скепсис герцога, читавшего заверения брата: «Я, разумеется, хочу, чтобы ваш первый визит прошел успешно и без малейших неприятных инцидентов… каждый месяц уменьшает вероятность того, что былая горечь выйдет на поверхность и причинит вам досаду». Единственным робким намеком на хоть какие-то сроки было предположение короля: «Я согласен с премьер-министром, что весна или начало лета будущего года были бы более подходящим моментом»
[265]
[George VI to Duke of Windsor. 17 September 1938. Royal Archives. RA/C042A/014.]
.
А ведь и это письмо было значительно смягчено. В Королевских архивах до сих пор хранится его гневный черновик, в котором король писал: «Последние 20 месяцев, пока вы, как и желали, наслаждались праздной жизнью состоятельного частного лица, я изо всех сил пытался восстановить монархию до того положения, в котором вы ее получили, и залечить раны, нанесенные ей обстоятельствами вашего отречения… Посему я прошу лишь об одном, и исключительно из общественных соображений: если вы все же нанесете свой предполагаемый визит, помогите мне и не поощряйте те силы, которые, я знаю, с радостью используют вас, чтобы поставить правительство в неловкое положение, тем самым косвенно дискредитируя корону и нашу семью». Был там и прямой выпад в адрес Уоллис: «Риск того, что [герцогиня] подвергнется оскорблениям, как публичным, так и в частной обстановке, к несчастью, существует, и, разумеется, лишь вам решать, стоит ли идти на такой риск»
[266]
[Ibid. n.d. (September 1938). Royal Archives. RA/CO42A/100.]
.
И все же, то ли из дипломатического такта, то ли из малодушия, король отправил брату куда более сдержанную версию. Герцог и ее счел неприемлемой, но у него уже не хватило сил на новый виток упреков в адрес монарха. Вместо этого он решил посвятить себя служению миру во всем мире.
Тем временем в Англии война казалась уже неотвратимой. Но в ночь на 27 сентября случилось немыслимое: Гитлер, казалось, дал слабину. Он прислал сообщение Чемберлену, который, по свидетельствам, «метался из стороны в сторону»
[267]
[. Bouverie. P. 272.]
, с предложением созвать конференцию для предотвращения конфликта, на которую он также пригласит Муссолини и Даладье. Когда 28 сентября Муссолини принял эти условия, предложив в качестве места для саммита Мюнхен, Чемберлен смог ошеломить своих коллег в Палате общин новостью: «Герр Гитлер только что согласился отложить мобилизацию на 24 часа и встретиться со мной на конференции».
Весть была встречена с восторгом. Даже его заклятый противник Черчилль счел своим долгом пожать ему руку и пожелать «с Богом». Королева Мария, наблюдавшая за происходящим с галереи для дам, назвала этот момент «драматичным» и «чудесным»
[268]
[. Bradford. P. 277.]
и позже призналась королю, что от волнения не могла вымолвить ни слова.
А ведь накануне вечером Чемберлен выступил с довольно унылым обращением к нации, в котором назвал себя «человеком мира до глубины души», – выступлением, которое Дафф Купер тут же окрестил «самым удручающим из всех возможных». Хардинг, однако, передал Чемберлену, что король был в восторге от его слов, сказав, что это было «великолепно, именно то, что было нужно»
[269]
[. Bouverie. P. 273.]
. И король продолжал восхищаться своим премьером, особенно когда тот вернулся в Англию в половине шестого вечера 28 сентября, победоносно потрясая «клочком бумаги» – Мюнхенским соглашением. Война была отсрочена. По крайней мере, на время.
Но достижения Чемберлена были разве что символическими. Когда Риббентроп упрекнул Гитлера в том, что тот пошел на уступки, фюрер лишь рассмеялся: «О, не принимайте это так близко к сердцу. Этот клочок бумаги не стоит ровным счетом ничего»
[270]
[Ibid. P. 286.]
. Теперь он мог беспрепятственно достичь своей цели – аннексировать 30 000 квадратных километров чехословацкой территории, да еще и с благословения Британии и Франции. Он одержал свою победу.
И все же волна облегчения, захлестнувшая Британию, была так велика, что премьер-министру – в первый и последний раз за все его премьерство – устроили воистину восторженный прием. Он появился на балконе Букингемского дворца бок о бок с королем и милостиво принимал рукоплескания толпы, прежде чем отправиться на Даунинг-стрит. И там он произнес высокомерную речь, которая будет преследовать его до конца дней: «Это второй раз в нашей истории
[271]
[Первый – Дизраэли, вернувшийся с Берлинского конгресса в 1878 году. – Прим. автора.]
, когда на Даунинг-стрит из Германии вернулся мир с честью. Я верю, что это – мир для всего поколения».
Однако далеко не все разделяли этот восторг. Дафф Купер тут же подал в отставку и после аудиенции у короля описал его как человека «откровенного и очаровательного», добавив: «…он сказал, что не может со мной согласиться, но уважает тех, кто имеет мужество отстаивать свои убеждения»
[272]
[. Bradford. P. 278.]
. Черчилль, со своей стороны, был потрясен тем, что счел предательством чешского народа; он назвал случившееся «лишь началом расплаты» и обрушился с гневной критикой на «оставление и разорение Чехословакии». В награду The Times съязвила, что в сравнении с ним «даже пророк Иеремия
[273]
[Так называемый плачущий пророк Ветхого Завета не отличался солнечным и веселым нравом. – Прим. автора.]
показался бы оптимистом». Но король, в свою очередь, назвал этот день «великим». «Премьер-министр в восторге от итогов своей миссии, как и мы все, – писал он королеве Марии, – и здесь ему устроили грандиозную овацию»
[274]
[Ibid.]
. Не забыл он и о верности Галифакса, похвалив его со словами: «Ответственность, что ложится на плечи министра иностранных дел в такие времена, поистине огромна, и мудрость и мужество, с которыми Вы ее несли, снискали Вам восхищение и благодарность всей Империи»
[275]
[George VI to Lord Halifax. 30 September 1938. Halifax Papers. HALIFAX A2/276/4.]
.