Страница 63 из 75
Глава 17
Домой я добрался в одиннадцатом часу.
Олеся стояла у плиты в домашней футболке, с полотенцем через плечо. На столе ждали две тарелки и хлеб, а на плите под крышкой доходила большая кастрюля. После смены Олеся обычно ужинает стоя, тем, что нашлось в холодильнике, на домашнюю готовку у неё не остаётся сил. Сегодня она отработала ту же смену и встала к плите.
— Руки мой, — сказала она. — Голубцы.
— Голубцы? — я остановился в дверях кухни. — Олесь, ты после смены не стоишь на ногах, какие голубцы. Их же полвечера крутить. У нас праздник, а я забыл? Если годовщина чего-нибудь, скажи сразу, я покаюсь.
— По случаю тебя, — она сняла крышку и отвернула лицо от пара. — Это тебе спасибо. За то, что ты для меня сделал.
Я вымыл руки и сел. Голубцы заворачивают по одному, на кастрюлю уходит целый вечер, и человек после смены тратит его на капустные листья только по серьёзному поводу. Повод у нас за последние дни был один. В понедельник Саня перенёс через дорогу две переноски, и Рогалик с Плюшкой легли в зале у Марины так, будто их там держали с самого открытия. К среде про объявление на стекле узнал весь квартал, и сегодня у них был первый по-настоящему людный день.
— Так это за греленей, что ли? — до меня дошло. — Сработало, значит.
— Сядь ровно и ешь, — Олеся положила мне три штуки и залила их сметаной. — Сработало. Ты даже не представляешь как.
Первый голубец я съел молча, потому что разговаривать над такой едой глупо. Фарш с рисом держал форму, подлива получилась кисловатая, с той долей томата, при которой её хочется собрать хлебом.
— Ну рассказывай, не томи, — попросил я, подбирая подливу коркой. — Только по порядку, с утра. Мне же интересно, кто клюнул первый.
Олеся села напротив, подвинула к себе тарелку и начала есть с краю, пробуя собственную работу.
— В девять пришёл дед из дома напротив, — сказала она. — Он у нас каждое утро берёт один эспрессо, быстро выпивает у стойки и уходит, я по нему часы сверяю. Сегодня взял свой эспрессо, пошёл к двери и встал. Плюшка лежала под батареей, как вчера легла, так и лежала. Он постоял над ней, спросил у меня, кусается ли оно, и сел за ближний столик.
— И просидел до обеда, — договорил я за неё.
— Час сорок, — поправила она, подняв вилку. — Плюшка вылезла к нему сама и легла на ботинок. Он так с ней на ботинке и сидел, боялся убрать ногу. Марина ему отнесла второй кофе за счёт заведения, он даже не заметил. А когда уходил, сказал мне, что у него жена третий месяц в больнице и что он за всё это время первый раз никуда не торопился.
— Это он не от кофе сидел, — сказал я и взял второй голубец. — Грелень гудит низко, на самой границе слуха. Ухом этого почти не слышно, зато слышно мышцами, человек рядом с ним перестаёт держать плечи у ушей. Сам не замечает. У деда твоего они, надо думать, три месяца там и простояли, вот его и отпустило. А Плюшка молодец. Полный зал народу, и она выбрала единственный ботинок, где было хуже всех. Я бы её в диагносты взял, на полставки.
— Миш, ты лекцию читаешь, — сказала Олеся. — С голубцом на вилке.
Голубец на вилке действительно остывал. Я откусил половину, чтобы не пропадал, но лекцию не прервал.
— Читаю. Ты слушай, это полезно, будешь гостям объяснять, — я прожевал. — А Рогалик что, так весь день на подоконнике и пролежал? Он же ленивый, его с солнца краном не снимешь.
— Рогалик вообще отличился, — Олеся усмехнулась. — После обеда у окна села девчонка с ноутбуком. Заказала чизкейк, открыла телефон и минут через пять начала реветь. Тихо так, в ладонь, чтобы зал не видел. Я поняла из разговора, что её сократили. Рогалик лежал на подоконнике, на солнце, и с утра ни разу с него не сошёл, тут ты прав. А тут встал, прошёл по подоконнику, слез на соседний с ней стул и загудел.
— И она его, конечно, согнала, потому что чизкейк, — предположил я.
— Куда там. Положила телефон. Посмотрела на него. Минут десять просто гладила, — Олеся отломила хлеба. — Потом вытерла лицо, заказала второй чизкейк и стала писать резюме. Прямо у нас, я видела экран, когда чашку забирала. Уходила уже нормальная, с прямой спиной.
Резюме, написанное под гудение греленя, я бы на месте кадровика брал не глядя.
— Погоди, а Марина-то что? — спросил я. — Она же стояла у стены со скрещёнными руками, и по лицу было видно, что она уже считает убытки.
— Марина к вечеру дважды пересчитала кассу, потому что с первого раза не поверила. Потом подошла ко мне и спросила, почём у тебя третий.
— Третьего у меня нет, — возмутился я. — Что значит почём? Это живые звери, Олесь. Скажи ей, пусть для начала этих двух прокормит.
— Я ей так и сказала.
— Правильно сказала, — я потянулся за хлебом. — Грелени на складе не лежат.
Она засмеялась, я вместе с ней. На плите оставалось ещё штук десять голубцов, за окном шёл дождь, вечер выдался редкий, от меня никто ничего не хотел. На третьем голубце я положил вилку.
Думал я при этом про холодильник в процедурной. Ксюша перебрала его во вторник до последней упаковки, а Саня трижды переклеил этикетки. Порядок мы навели образцовый. Только Комарова завтра поедет к нам с готовой папкой, и наша чистота ей ничем не мешала.
— Ты остановился на третьем, — заметила Олеся.
— Да вкусно, вкусно, голубцы тут ни при чём, — я отодвинул вилку. — Комарова завтра. Я весь вечер про неё не думал, у нас там Артур приезжал со сверчком, потом расскажу, не до неё было. А сейчас сел, наелся, и она тут как тут.
— Я помню. Ты к ней неделю готовишься.
— Готовлюсь, — проворчал я. — Я готовил журналы, хранение и сроки, — сказал я. — А она везёт жалобу, требование, две фотографии, журналы для этого ей открывать необязательно. Карантин у Мшистого сегодня кончился. Я позвонил Пахомову, предложил забрать зверя хоть сейчас. Он был пьяный и довольный, и сказал, что заберёт завтра, вместе с проверкой. Приедет скандалить при ней, чтобы это легло в акт.
— А Гольдман? — спросила Олеся.
— Гольдман сказал слово шоу, — я потёр переносицу. — Больше у меня против её папки ничего нет. Одно слово, и с тех пор он ни разу не позвонил.
Олеся отодвинула тарелку и посмотрела на меня.
— Ты мне сам рассказывал, что он про четверг переспросил, — сказала она. — И велел не брать выходной.
— Велел, велел. Только выходной я бы и так не взял, у меня проверка, какой выходной, — я махнул рукой. — А что он под этим шоу понимает, он не сказал, и я, дурак, не спросил. Сидел и кивал. Может, он оркестр пришлёт. Может, сам приедет, на быке.