Страница 36 из 75
Дальше мы пошли вдвоём, медленно, в полшага, и каждый держал своё плечо у своей лопатки. Бык поднял голову, повёл ушами и двинулся, трап под ним загудел на весь двор. Второй перевозчик стоял внизу с верёвкой в руках и поднимать её не стал.
В кузов Титан вошёл сам, развернулся там и встал мордой к выходу.
Саня закрыл борт. Держал он его обеими руками до последних десяти сантиметров и опустил щеколду без стука, всё это молча, потому что про звук я сегодня дважды говорил при нём.
Фургон выехал со двора, притормозил у арки и ушёл направо.
Гадицкий стоял на крыльце с чемоданом.
— Ну, я к метро. Мне ещё всё это в таблицу переносить.
Он пошёл через двор, колёсики застучали по нашей плитке. В воротах он обернулся и помахал.
— Хороший мальчик, — вздохнула Люба.
— Хороший специалист, — поправила Смолина.
Во дворе стало пусто.
Я постоял на крыльце и почувствовал то, чего не чувствовал с самого утра. Весь день на этом здании лежало одеяло. Тонна двести спящего тяжеловоза с Ядром четвёртого уровня давала такой фон, что под ним ничего не читалось. Прибор Гадицкого весь день показывал ему ровную серую пелену и был в этом честен.
Люба повесила на дверь табличку и щёлкнула замком.
— Двадцать два приёма, — сообщила она, проходя мимо меня со списком. — И хорёк. Такой субботы у нас, Михал Алексеич, ещё не было. Касса сто девять с копейками, из них восемьдесят ваш хорёк, остальное как обычно.
В ординаторской поставили чайник, Люба достала то, что осталось от обеда. Нюша забралась на свой стул, дождалась, пока перед ней поставят тарелку, и стала есть с таким видом, что всем за столом стало неловко. Про миску на полу она не сказала ни слова, и это было хуже любых слов. Пуховик лёг под стол и вытянул лапы через весь проход, Саня немедленно об них споткнулся, поймал чашку на лету и сел.
Денисов открыл папку и положил на стол копию жалобы, ту самую, которую оставил нам юрист. Развернул он её отметкой вверх, ровно посередине стола, чтобы было видно всем.
— Смотрите сюда. Вот штамп надзора о приёме. Это копия с оригинала, снятая уже после регистрации.
— И что? — не понял Саня.
— А то, что у представителя владельца такой копии быть не может. Владелец подаёт жалобу и получает на руки свой экземпляр с отметкой о приёме. А это копия с того, что легло в дело. Она могла выйти только изнутри.
Он мог не объяснять. Я прочитал эту отметку ещё в холле, когда юрист выкладывал бумаги на стойку, и тогда же сложил её с датой на сером уведомлении. Проверку Комарова подписала во вторник.
Жалоба, ради которой проверка назначена, легла в надзор в среду. Человек подписывает распоряжение о выезде за сутки до появления основания для этого выезда. Такое бывает по двум причинам. Либо он ошибся с датой, либо знал наперёд.
Комарова не ошибается с датой. За три её визита Денисов не нашёл у неё ни одной описки, и я подозреваю, что он искал специально.
Значит, знала. А если знала за сутки, то подсказала, как писать жалобу. В бумаге Пахомова стоят номера пунктов регламента и оборот «удержание без законных оснований», а Пахомов в час дня по телефону не выговаривал слово «карантин».
— Это Комарова, — сказал Денисов.
— Знаю, — сказал я.
Зашел Петрович. Сел на свободный стул, налил себе чаю и почитал отметку, пожевав губами.
— Ну, — сказал он. — Я ж говорил, безобидный он, очкарик-то.
— Очкарик тут ни при чём, — ответил я. — Это другое.
— Вижу, что другое.
Саня отставил чашку.
— Мих, а давай ей подлянку сделаем. Я знаю, где она паркуется. Там у них служебная стоянка, но она во двор ставит, потому что ближе. Я туда пару раз ходил, у меня тётка в том доме.
— Та сядь, — отрезала Люба.
Саня сел.
— С проверяющими надо держать ухо востро, — предупредила Смолина. — Я с ними столько сталкивалась. Они прощают ошибку и не прощают, когда их обошли на бумаге. Если она приедет и увидит, что мы её ждали и подготовились, будет хуже, чем если бы мы растерялись.
— Тем более с Комаровой, — вставила Ксюша.
Я взял вилку и положил её поперёк стола, и дальше, пока за столом разбирали, я молча считал.
Отдать Мшистого до среды можно хоть завтра. Пахомов заберёт зверя, юрист отвезёт доверителю акт выдачи, и жалоба формально потеряет предмет. Вот только акт этот подписываю я, и дата в нём встанет внутри тех четырнадцати суток, которые я сам вписал в карту при поступлении.
Инспектор прочитает две даты и получит готовый вывод, держали без оснований, отдали по первому требованию, значит, понимали, что держат незаконно. Признание, оформленное моей рукой и заверенное моей подписью.
Держать до среды, значит принять её в четверг с полным набором. Жалоба владельца, принятая в работу. Карантин, кончившийся накануне. Две фотографии, на которых бык четвёртого уровня стоит в помещении с лицензией до второго.
Каждый пункт по отдельности я разберу за десять минут. Карантин прописан в регламенте, бык оформлен договором передержки, жалобу подал человек, бросивший зверя на пустыре. Но акт составляется не по пунктам. Он составляется по картине, а она складывается из трёх строк подряд, и читать её будет уже не сама Комарова. Читать будет тот, кому она этот акт передаст.
За последние полгода я выбирался из вещей похуже. Из разборок с бандитами, статьи в газете и ночной драки на арене. Каждый раз выбирался потому, что находил третий ход, тот, которого от меня не ждали. Здесь третьего хода не было. Я искал его с четырёх часов дня и не нашёл.
Я убрал вилку.
— Оба хода проигрывают, — сказал я и коротко объяснил почему.
— А отдать в среду вечером? — предложила Смолина. — Карантин кончился, формально всё чисто, а до её приезда останутся часы.
— Останется её подпись под жалобой, принятой в работу, — сказал Денисов. — Жалоба не пропадает оттого, что предмет спора уехал домой. Проверка всё равно состоится, и в акте появится строка про четырнадцать суток удержания.
Нюша подняла голову от миски.
— Он не боялся. Который в костюме. Он у меня в двух шагах стоял, пульс у него всё время был ровный, даже когда встал барс. Он сюда не разговаривать приходил, ему всё равно было, что вы ему скажете. И он не удивился, когда увидел быка. Вот это я точно помню. Он на него посмотрел так, будто знал, что тот тут стоит.