Страница 19 из 75
Глава 6
Смолина ждала меня в ординаторской.
Только я вошёл, она сразу развернула ко мне журнал дежурства.
— Четыре ноль пять, — сказала она и стала читать. — Звонок Геннадия Палыча, адрес Гражданка. Отключение дворового освещения в четыре ноль три, продолжительностью сорок секунд, все три фонаря одновременно. Наблюдение из окна, непрерывное.
Она подняла взгляд.
— Со слов звонившего, — продолжила Смолина, — во дворе за всё время отключения никто не находился.
Я сел и взял журнал.
— Записывали дословно? — спросил я.
— Дословно, — кивнула она. — Потом попросила повторить время и продолжительность и сверила. Он считал вслух до сорока, чтобы не сбиться.
Из холла донёсся голос Любови Степановны.
— Та я вам русским языком объясняю, на после обеда! — говорила она в трубку. — Утром у нас плановые, они за неделю записывались. Приезжайте в два, и без очереди пойдёте.
Я дочитал запись до конца и положил журнал.
— Почему вы меня не разбудили? — спросил я.
— Зверя во дворе не было. Ехать было не к кому и спасать некого. На улицу Геннадию Палычу вы выходить запретили, он и не собирался. Всё, что вы могли сделать в четыре утра, это не спать.
— Правильно сделали.
— Я знаю.
Пуховик обошёл стол, лёг в дверях поперёк прохода и вытянул лапы. Делал он так с того дня, как в ординаторскую повадилась заглядывать Нюша, и с тех пор вход у него был закрыт по умолчанию.
Я откинулся на спинку и стал думать вслух, потому что молча у меня в таких случаях выходило хуже.
— Вчера у меня была связка, — сказал я. — Двор гасят затем, чтобы зверь прошёл. Сорок секунд, ровно столько, сколько нужно барсуку на восемьдесят шагов от угла дома до подъезда. Я эту связку вчера всем изложил и был ею доволен.
— Она красивая, — согласилась Смолина.
— Она была красивая, — помотал головой я. — Сегодня двор погасили на те же сорок секунд, и во дворе никто не прошёл. Значит, свет гасят по какой-то своей причине, и зверь тут ни при чём.
— Или зверь в этот раз не пришёл, — сказала она.
— Или так, — согласился я. — И это хуже всего, потому что оба объяснения сходятся с фактами одинаково, а фактов у меня по-прежнему два.
В дверях с папкой появился Денисов.
Пуховик убрал лапу, пропустил его и положил обратно.
— Кирилл, — сказал я. — Слушай и запоминай. Тема «зова» замораживается до воскресенья.
Денисов остановился.
— То есть как замораживается? — спросил он.
— Так, — сказал я. — Никому не звоним, никуда не едем, никого не расспрашиваем и новых теорий не строим. Завтра в клинике будет Гадицкий. Держать в голове две вещи сразу я не умею и вам не советую. Лучше сосредоточимся на нем.
— А наблюдение?
— Наблюдение остаётся. Геннадий Палыч смотрит из окна и записывает время. Роман держит барсука дома, на улицу не выпускает. Если ночью снова погаснет, дежурный записывает и до утра меня не будит.
— Понял, — кивнул он.
— В воскресенье садимся и все разбираем, — сказал я.
Денисов взял журнал со стола и молча отнес, снял копию с нужной страницы, вернулся, пробил лист дыроколом и вложил в свою папку третьим по счёту.
Копию он положил перед Смолиной.
— Екатерина Андреевна, — сказал Денисов. — Распишитесь вот здесь.
— Зачем? — спросила она.
— Затем, что журнал это внутренний документ, — сказал он. — А ваша подпись на копии делает вас человеком, который лично принял сообщение и лично его записал. Если однажды напротив сядет человек в форме, разница выйдет большая.
Смолина взяла ручку и расписалась.
— Как под свидетельским, — сказала она.
— Именно, — кивнул Денисов.
Держалась она ровно, но белки у неё были в красных прожилках.
— Домой, — велел я.
— Михаил Алексеевич, — сказала Смолина. — У меня в одиннадцать Кисель.
— Киселя я посмотрю сам, — ответил я. — Вы отработали ночь, правило мы вводили не для красоты.
— Правило вы вводили для меня, — сказала она.
— Для клиники, — уточнил я. — Завтра вы нужны мне с ясной головой на весь день. Спите до трёх и не заводите будильник.
Она подумала и встала.
В коридоре звякнула молния переноски.
— Михал Алексеич! — крикнула Люба. — Первая пришла, они уже разделись!
Без двух минут час холл был пустой.
Окно в расписании Люба держала железно. Двоих она с вечера сдвинула на после обеда, а одного вообще на понедельник.
Я встал у стойки и проверил диспозицию.
Саня стоял у двери, в чистом халате, с руками по швам. Нюша замерла в проходе и смотрела в одну точку. Пуховик лежал на пледе слева от входа.
Паскаль сидел на шкафу серо-жёлтый, под цвет стены, из чего следовало, что он на месте.
Феликс ждал на антресоли с девяти ноль-ноль, потому что раньше срока он принципиально никуда не уходил.
Все было готово к репетиции.
— Пошли, — сказал я.
Денисов вышел на крыльцо, закрыл за собой дверь и постучал.
— Кто там? — спросил Саня.
— Он не почтальон, — одернул его я. — А ты не у себя дома! Открываешь дверь и здороваешься.
Саня открыл.
Денисов играл всерьёз, с папкой под мышкой и той быстрой походкой, какой ходят по чужим учреждениям, когда уже опаздывают. Он дошёл до середины холла, повернулся к стойке, и папка выскользнула из-под руки. Она ударилась о плитку плашмя, и хлопнуло так, что у стойки подпрыгнул стакан с ручками.
С антресоли захлопали крылья.
Феликс слетел с места, прошёл над всем холлом и сел на стойку. В закрытом помещении крупная птица звучит тяжело, и таких взмахов было четыре или пять.
В холле стало очень тихо.
— Вот, — сказал Денисов, поднимая папку. — Любая нештатная ситуация, и ты летишь.
— Я не летел, — заявил Феликс.
— Ты пролетел восемь метров, — указал Денисов.
— Я сменил позицию, — настаивал комендант. — Резкий звук снизу означает падение или нападение, старший обязан выйти на точку обзора.
Денисов был прав. И он подсветил проблему, которая сначала была не так очевидна.
— В субботу ты будешь заперт, — строго обозначил я.
— В подсобке лететь физически невозможно, там метр восемьдесят от стены до стены и полки.
— Взлететь на полку ты сможешь. И этого хватит.
— Кому хватит? — спросил Феликс.
— Быку, — сказал я.
Феликс замолчал.