Страница 88 из 222
Мы рассмотрели позу и жесты. Посмотрим теперь на речевую составляющую. Бернштам говорит, что изначально это был ритуальный плач с рыданиями. Этому плачу необходимо было учиться. И с 16 лет молодая девушка брала уроки у плакальщицы. Однако, если в нужный момент она была неспособна правильно исполнить плач, прибегали к помощи профессиональной плакальщицы, которая повсюду ее сопровождала. Этот ритуальный плач – первый звуковой сигнал, сообщающий всей деревне, что готовилась свадьба. Мать невесты иногда говорила: «Ну же, давай, подай голос!» – и девушка просила благословения прежде, чем начать причитать.
Бернштам отмечает, что этот крик исполнялся очень высоким фальцетным голосом, которым она выводила «а-а-а», «у-у-у» без слов. Музыковеды отмечают сходство такого голоса с трелями птиц весной. По мнению автора, можно предположить, что это могло быть подражание брачной песне некоторых птиц, то есть сексуальный призыв. В любом случае разница со звучанием похоронных причитаний, исполняемых низким, скорбным голосом, очень сильно заметна. Бернштам видит в этом ритуальном плаче связь со смертью, обрядом перехода. Высокое соло невесты чередовалось с более низким голосом девичьего хора. В других регионах этот ритуальный плач перерастал в стихи, что также довольно привычно. Процитируем песню, в которой жениха называют «ясным соколом», который не дает покоя «ласточке»:
«Уж ты, ласточка-касаточка,
Ты зачем рано влетываешь
Со своего теплого гнездышка?»
– «Я бы рада не вылетывать,
Не дает сидеть ясен сокол!
Все он крылышки повыломал,
Все он перышки повыщипал,
Сдернул, сдернул меня с местечка,
Со своего теплого гнездышка!
Он берет меня за праву ручку,
Он ведет меня во божью церкову
Под злат венец!
Из-под злат венца в чужи люди,
Ко чужому роду-племени,
Ко чужому отцу с матерью,
Ко чужим братцам, сестрицам!»
[360]
[Круглов Ю. Г. Русские свадебные песни. С. 187.]
Мы так много цитируем статью Бернштам, чтобы показать, насколько проработанным было искусство причитания и что в нем не было ничего спонтанного. Это представление, иногда долго разучиваемое девушкой, и оно соответствовало целой культуре, в которой также присутствовал элемент обряда перехода. Примером тому может служить превращение девушки в молодую женщину, которое здесь символически показано как превращение белой лебеди в серую гусыню:
«Из-за лесу, лесу темного,
Из-за садику зеленого,
Вылетало стадо лебединое,
А другое стадо гусиное;
Отставала лебедушка
Что от стада лебединого,
Приставала лебедушка
Что ко саду, ко серым гусям!
Не умела лебедушка
По-гусиному кричати,
Ее стали гуси щипати:
– Не щиплите меня, гуси серые,
Не сама я к вам залетела,
Занесло меня погодою,
Что погодою осеннюю!»
Точно так же, продолжает песня, молодая Марья покинула группу молодых девушек, чтобы присоединиться к группе молодых женщин, и она просит не смеяться над ней из-за того, что она не знает, как правильно носить головной убор замужней женщины
[361]
[Шейн П. В. Великоросс в своих песнях, обрядах, обычаях, верованиях, сказках, легендах и т. п., № 1712. СПб, 1900.]
.
Эти причитания входили в предсвадебный цикл и прерывались после религиозной церемонии, если она имела место, или, в любом случае, после свадебного пира, который устраивали всегда. Начиная с этого момента, невеста, которая теперь уже считалась замужней женщиной, молчала, сидя рядом со своим супругом, который, в свою очередь, тоже молчал с приветливым выражением на лице. Затем начиналось веселье. В дело вступал женский хор, который пел величальные песни жениху и невесте, а также всем присутствующим на свадьбе. В этих песнях невесту могли описывать очень условно:
«Без белил-то лицо белое,
Без румян-то щечки алые,
Без сурмянки брови черные,
А походочка павлинная,
Разговоры лебединые,
А наречье – серой утицы!»
[362]
[Круглов Ю. Г. Русские свадебные песни. С. 133.]
Но также в этих песнях можно было встретить картину, более приближенную к реальной жизни и крестьянским требованиям:
«Краше всех Апросинья,
Без башмачек высока,
Без платьица толстенька,
Без белил лицо белое,
Без румян щечки алые!»
[363]
[Шейн П. В. Материалы для изучения быта и языка русского населения Северо-Западного края, № 129.]
Девушки просили заплатить им за их песни и пели песни, высмеивающие гостей, которые казались им слишком жадными. Отметим, что дружина жениха была обязана дать денег подружкам невесты. И в тот момент, когда атмосфера разряжалась, вперед выступал дружко, представлявший сторону жениха, и своими шутками, прибаутками и танцами веселил собравшихся. Затем, под водку, рассказывались всякие пословицы и забавные истории. Он устраивал состязание шутливых выходов подружек невесты и дружины жениха. Мы снова можем отметить чередование плача и смеха, «плачевой и смеховой культуры». При этом плач в большей степени исходил от женщин, а смех – в большей степени со стороны мужчин
[364]
[Учитывая этническую и географическую близость русских и украинцев, стоит упомянуть об украинских свадебных песнях (Охримович У. В. Значение малорусских свадебных обрядов и песен в истории эволюции семьи // Этнографическое обозрение, 1897). Эти песни практически не содержали причитаний. Это величальные песни, которое исполняло сопровождение жениха, когда он приходил в дом к невесте. Эти песни были обращены к матери невесты, иногда к братьям и сестрам, но никогда к отцу. Взамен они получали благодарности и подарки. Пришедшие вели себя так, словно отца вообще не существовало, что шло в разрез с экономическими и социально-семейными реалиями XIX века, поэтому причины такого поведения могли уходить корнями только в очень отдаленную эпоху, когда признавался только род матери, а значит единственными имеющими значение считались отношения матери с детьми. В конечном счете мы понимаем: свадебные песни, какими бы разными ни были они в России и на Украине, представляли собой прежде всего обряд и традицию, которые могли иметь этнографическое и/или историческое объяснение, но не отражали семейные отношения в том виде, в каком они реально существовали в XIX веке.]
.
Похоронные причитания