Страница 46 из 222
Каждый из ее плачей – это целая поэма. Традиционные формы эпоса органично соединены с лирическим началом. Образ народного горя – центральный во всех плачах Ирины Федосовой:
«…Зло-несносное, велико это горюшко
По Россиюшке летает ясным соколом,
Над крестьянамы злодийно черным вороном;
Возлетат оно злодийно само радуется:
“На белом свете я распоселилося,
До этыих крестьян я доступило,
Не начаются обиды, накачаются;
Не надиются досады, принавидятся”.
Как со этого горя со великого
Бедны людушки, как море, колыбаются;
Быдто деревья стоят да подсушеные;
Вся досюльщина куды да подевалася;
Вся отчевщина у их нонь придержалася;
Не стоят теперь стоги перегодныи,
Не насыпаны анбары хлеба божьего;
Нет на стойлы-то у их да коней добрыих,
Нету зимних у их санок самокатныих,
Нет довольных-беззаботных у их хлебушков»
[379]
[Там же. С. 337.]
.
Приведем еще несколько примеров невероятно талантливой поэзии Федосовой. Вот начало «Плача вдовы по муже»:
«Укатилося красное солнышко
За горы оно да за высокия,
За лесушка оно да за дремучии.
За облачка оно да за ходячии,
За часты звезды да подвосточныя!
Покидать меня победную головушку
Со стадушком оно да со детиною;
Оставлять меня горюшу горегорькую
На веки-то меня да вековечныи!»
[380]
[Там же. С. 338.]
А вот еще одно лирическое излияние:
«Мне куды с горя горюше подеватися?
Разсадить-ли мне обиду по темным лесам?
Уже тут моей обидушке не местечко,
Задернут да вси роспашисты полосушки;
Мне спустить-ли то обиду во быстру реку?
Загрузить-ли мне обиду во озерышке?
Уже тут моей обидушке не местечко,
Заболотеет вода да в быстрой риченьке,
Заволочится травой мало озерышко;
Мне куды с горя горюше подеватися,
Мне куды бедной с обидой украватися?»
[381]
[Там же. С. 342.]
А вот воспоминание этнографа Владимира Владимировича Богданова, который так описал одно из выступлений Ирины Федосовой в Петербурге в 1895 году:
«По просьбе Барсова она стала импровизировать <…>, одна немолодая дама попросила Федосову излить ее горе и ее тоску по дочери, которая не умерла, но рассталась с матерью. Федосова подробно расспросила о причинах разлуки. Получив после этого спроса нужный ей сюжет элегии, Ирина Андреевна, стоя на некотором возвышении около кафедры, начала своим ровным, чистым и громким голосом импровизацию элегии на заданный сюжет. Минут пятнадцать, если не больше, сказывала Ирина Андреевна эту вдохновенную элегию. Уже на середине сказа послышались всхлипывания, потом плач, и не только самой героини, но и других. Когда окончилась элегия, та дама, которая пожелала испытать импровизацию Федосовой, была в обмороке. Эта демонстрация поэтического творчества Ирины Андреевны Федосовой произвела глубокое впечатление на всю аудиторию».
Что поражает в этом искусстве причитаний, так это то, что мелодия в них важна в той же мере, что и слова. Сами плакальщицы это подчеркивали: «Словами причётов не скажешь, а в голосе, где што берется; и складнее, и жалобнее; сколько бывало не плачешь, а все останется». Барсов тоже неоднократно обращал внимание на нераздельность текста и музыки: «Изучение музыкальности народных голосований имело бы значение не для одного искусства: оно необходимо повело бы к разъяснению самого народного песнотворчества и стихосложения, которые в своем течении всегда развиваются под непосредственным влиянием музыкальных мотивов и мелодий». «<…> мы должны хотя бы четко представлять себе, что перед нами не литературные и не книжные тексты, а звучащее народно-поэтическое творчество». Плакальщицы знали именно звуковые фрагменты, а не тексты, они нанизывали слова причитаний на мелодию, словно плели кружева
[382]
[Там же.]
.
Все плачи являются составной частью народной обрядовой поэзии, хотя были и такие великие поэтессы, как Федосова, которые могли отделяться от нее. Это обрядовое действо имело свою символику, свой смысл. Вопленица не просто обращалась к солнцу, к ветру, к звездам, к горю, вела разговор со смертью. Она представала перед всеми в образе пифии, жрицы в сопровождении хора. Был такой хор и у Ирины Федосовой:
«При Ирине Федосовой, – сообщает Барсов, – всегда состоял хор подголосниц. Девушки-подростки лет десяти уже научались прислушиваться к ее плачу, а затем лет в 15–16 поступали в хор и становились подголосницами. Быть в ее хоре считалось в округе делом почетным и неустыдным. Оплачивался не только труд вопленицы, но вознаграждался и труд подголосниц, теми или иными подарками.
Хор Ирины Федосовой в совершенстве усвоил ее поэтический язык и построение стихов. Стоило ей произнести три слога, и хор уже знал все дальнейшие слова и пел их вместе с нею. Так, она запоет: “Укати” – и хор продолжает вместе с нею: “Укатилося красное солнышко”; она: “за гору”; хор: “за горушки оно да за высокия”; она: “за лесу”; хор: “за лесушки оно за дремучии” <…>».
После публикаций работ Барсова Ирина Федосова стала знаменитой, вследствие чего много раз ездила выступать в столицы, а также в Нижний Новгород и Казань. Имея в своем распоряжении небольшую сумму денег, она построила за свой счет школу для девочек в своей родной деревне. Там же она и умерла в 1899 году после непродолжительной болезни
[383]
[Там же. С. 343.]
.
II. ЛИРИЧЕСКИЕ ПЕСНИ
Они могут показаться схожими со свадебными причитаниями в той мере, что их тоже поют девушки / молодые женщины, чаще всего исполняют их в грустной тональности. Основной их сюжет – несчастливое замужество:
«Печальна, душа красна девица, печальна, —
Не можешь ты злу горю пособити,
Не можешь ты мила друга забыти
Ни денною порою, ни ночною,
Ни утренней зарею, ни вечерней!»
[384]
[Горелов А. Русская народная поэзия. Лирическая поэзия. № 228. Л., 1984, стр. 176.]
Реже говорится о несчастном муже:
«Уродился я несчастлив, бесталанлив:
Приневолили меня, малешенька, женили;
Молода была жена – я глупенек,
Стал я молодцем – жена стала старенька»
[385]
[Там же, № 302. С. 219. Здесь вероятно кроется намек на жестокости, совершаемые отцами / главами больших семей. Скорее всего, эта песня от лица молодого человека.]
.