Мировая война

Вот после этого толпа и взорвалась. До этого кричали громко. Теперь заревели так, что я буквально почувствовал звук грудью. Кто-то начал звонить в ближайший колокол, ему ответил другой, потом третий. Маша выпрямилась, держа этот несчастный помятый цветок в руке, и посмотрела на меня.

— И что я сделала?

— Всё, — ответил я. — Теперь ты мать сербского народа. Поздравляю.

— Не говори глупостей.

— Скажи это им. А когда сербы узнают, что ты… именно ты… создаешь Фонд помощи Сербии, в четыреста тысяч рублей… Когда последует помощь от России всему Славянскому народу. Ты — их мать.

Она покосилась на ревущую толпу и спрятала улыбку. Вот только я прекрасно понимал, откуда взялось это безумное воодушевление. Для людей вокруг нас происходило чудо. Османская власть, которая ещё недавно казалась вечной, вдруг зашаталась. Русские пришли не просто как очередная армия, которая завтра уйдёт.

Я сам публично заговорил о сербском государстве. Не провинции Российской империи, не военном губернаторстве, не очередном пашалыке с другим хозяином, а о собственном государстве. Более того — о государстве, которое должно было войти в новую Ромейскую империю на правах участника конфедерации. Пусть Ромейская империя будет называться Славянским Союзом, по сути, это возрождение православной Византии.

У них будут свои правители, которые принесут присягу мне. Свои порядки, унифицированные с русскими законами и уставами. Свое духовенство, подчиненное Царьградскому патриархату, патриархом которого уже скоро станет Феофан. Своя знать будет у них, но с русскими титулами и Табелем о Рангах. И правитель обещан был православный, славянин, да ещё связанный родством со мной.

Конечно, они сходили с ума. Вопрос только в том, сколько продлится это счастье, когда начнутся налоги, споры о земле, должностях, границах, старшинстве, церковном имуществе и о том, кто именно больше всех пострадал от турок, а потому заслуживает теперь больше остальных. Вот тогда и начнётся настоящая государственная жизнь. Выгнать прежнего хозяина — сложно. Построить после него государство — иногда гораздо сложнее.

До места, где нам приготовили отдых, мы добрались только через несколько часов. И почти сразу мне доложили, что сербские старейшины, воеводы и представители духовенства просят аудиенции. Не завтра. Сегодня. Желательно немедленно.

— Они не могут требовать! — раздраженно говорил я, смотря в глаза агенту Тайной канцелярии, которого, вроде бы толкового, привез из Вены. — Сделай так, чтобы я знал каждого, кто «требует». Ну и порядок наводи здесь.

Служащий кивнул, тут же удалился.

Старейшины уже собрались, уже приготовили какие-то бумаги и, судя по лицу докладывавшего офицера, собирались обсуждать со мной всё устройство будущего королевства начиная от границ и заканчивая тем, кому какое место занимать при будущем дворе. Я тяжело вздохнул.

— Ваше величество, ставить в график встречу? — спросил Макаров. — Вижу, что нет, но все же…

— Я сказал — нет. Сегодня никого не принимаю.

— Они ожидают уже более часа. Это политическое решение, — настаивал Макаров.

— Могут не ожидать.

Секретарь явно не понимал, что делать с таким ответом.

— Государь, среди них владыки, представители старейшин, несколько воевод. Они полагали…

— Ты что успел уже и здесь взять деньги за аудиенцию со мной? — спросил я с прищуром.

— Как можно… успеть… — улыбнулся Макаров.

Я уже был на

— Вот именно. Они уже слишком много полагают. Передайте, что я рад освобождению Белграда, благодарен сербскому народу за помощь нашей армии и намерен исполнить всё, что обещал. Но обсуждать устройство Сербии здесь не буду. Потом. Только встречусь и награжу тех сербов, которых определит Чеботарь. Он с ними рядом проливал кровь. Награды готовы?

— Так точно, ваше величество, — ответил секретарь.

— Ну вот и все тогда… едим, отдыхаем, — сказал я.

Маша, сидевшая неподалёку и разбиравшая какие-то бумаги, подняла голову.

— Они обидятся.

— Переживут.

— Пётр.

— Что Пётр? — я повернулся к ней. — Если сейчас сяду с ними за стол, то до утра буду решать, чей дед имел право собирать подать с трёх деревень и почему один воевода должен сидеть на два стула ближе ко мне, чем другой. А завтра выяснится, что сам факт моего разговора уже считается обещанием. И пусть думают. Вот если бы австрийцы действовали, то ладно. А так увидят, что Вена молчит, что только Петербург решает их судьбу.

Я немного подумал.

— Пусть едут в Царьград. На коронацию. Выберут из своих делегацию, желательно, а значит, что обязательно, из тех сербов, что проливали кровь.

Я посмотрел в окно. На улице опять кричали. Где-то били в колокол.

Маша некоторое время смотрела на меня, затем усмехнулась.

— Великий государственный мыслитель.

— Будет тебе, Маша. Соскучился по тебе

— Так не расставались же…

— Так и не любились же, — я плотоядно улыбнулся.

— Экий ты! — усмехнулась Маша и стрельнула кокетливо глазами.

Так, что ни один из моих стрелков метко не умеет, прямо и в сердце и в душу выстрел попал.

Журжа.

5 мая 1727 года.

Крепость Журжа, когда её строили, наверняка даже близко не рассчитывалась на то, что однажды под её стенами соберётся такое количество войск. Да какое там под стенами? Теперь уже можно было сказать, что не только округа — целый регион оказался усеян русскими полками, обозами, артиллерийскими парками, госпиталями, складами, конскими табунами и бесконечными рядами палаток.

От Дуная и почти до дальней полосы лесов земля жила армией: днём над ней висела сизая дымка от тысяч костров, ночью по равнине рассыпались огни, словно здесь, посреди Валахии, внезапно вырос огромный город, населённый исключительно вооружёнными людьми.

Русская армия была далеко не самой большой из тех, что собирала Россия за свою историю, даже у Перекопа людей стояло больше, но если бы нашёлся человек, способный не просто пересчитать батальоны и эскадроны, а оценить вооружение, подготовку, снабжение, накопленный боевой опыт и новую систему управления, то к сухой численности пришлось бы добавить весьма существенный коэффициент.