Страница 38 из 71
Десятилетнюю Марию Терезию поспешили короновать. Слишком поспешили. Хотели прекратить кривотолки, показать всей Европе, что власть существует, престол занят, порядок наследования не обсуждается, а всякий желающий воспользоваться смертью Карла VI столкнётся не с растерянным двором, а с законной государыней.
Получилось почти наоборот. Торопливость выдала страх, и церемония, призванная продемонстрировать силу Габсбургов, заставила многих задуматься, почему Габсбурги так отчаянно спешат эту силу доказывать. Словно короновали не наследницу одной из величайших держав Европы, а где-то в тайном подвале разбойники наскоро делили добычу и торопились назвать своего атамана королём, пока не пришли настоящие хозяева. Для венского двора подобное сравнение было бы смертельным оскорблением, но именно такие оскорбления теперь всё чаще звучали шёпотом.
Елизавета Кристина это понимала. Она защищала дочь, и в этом ей нельзя было отказать. В ней была та особенная хищная решимость, которая появляется у матери, когда опасность приближается к её детям. Но Империя была не ребёнком. Её нельзя было прижать к груди, нельзя было закрыть собой от прусских штыков, французского золота, баварских притязаний и десятков князей, внезапно вспомнивших старые договоры, древние права и ещё более древние обиды. Елизавета Кристина могла защищать своих детей, но защитить огромную Империю она не умела.
Она терялась на такой вершине власти. Оглядывалась, была подвержена влиянию. Жить постоянно в подготовке к замужеству, в кротком воспитании, даже в унижении… Даже сильный характер Елизаветы Кристины смягчался.
Румянцев перевёл взгляд на иностранцев. Вот уж кого недостатка уверенности в себе сегодня не мучил.
Французов представлял Луи-Франсуа-Арман дю Плесси, герцог де Ришельё. Одного имени хватало, чтобы заставить многих при венском дворе насторожиться, хотя знаменитый кардинал приходился ему лишь двоюродным прадедом.
Молодой герцог успел приобрести в Европе репутацию человека, для которого дуэль, любовная интрига и дипломатическая комбинация были лишь разными способами развлечься. Он уже не раз сидел в Бастилии, пережил скандалы, которые погубили бы карьеру человека с менее громкой фамилией, и теперь представлял Францию с такой непринуждённостью, словно вся предыдущая жизнь была лишь подготовкой к этому занятию.
Красивый, ухоженный, безукоризненно одетый, он смотрел на австрийцев с той особенной вежливостью, за которой совершенно не требовалось прятать презрение — достаточно было дать собеседнику самому его почувствовать.
Такой выбор посла был обусловлен тем, что Франция искала конфликта, скандала. И Решелье был готов на то, чтобы посидеть, если уж придется, даже и австрийской тюрьме. Авантюрист по натуре, а не серьезный дипломат, с которым можно решать судьбоносные вопросы.
Неподалёку держался Франсуа-Луи де Пем, сеньор де Сен-Сафорен. В отличие от Ришельё он почти не производил впечатления человека, о котором будут рассказывать придворные сплетни. Пожилой швейцарец, много лет служивший британской короне, не нуждался ни в блеске, ни в знаменитой фамилии.
Он слишком долго занимался европейской политикой, слишком хорошо знал Вену и слишком давно был знаком с принцем Евгением Савойским. Там, где Ришельё улыбался и заставлял противника гадать, не смеются ли над ним, Сен-Сафорен предпочитал слушать. Румянцев именно поэтому считал британца опаснее француза. Красавца замечают сразу. Старика, молча стоящего возле стены, — не всегда.
И такой выбор англов так же о многом говорил, кто умел «читать» дипломатию. Англичане оставляли себе пути для маневра. С уст Сен-Сафорена не будет произнесено ничего уничижительного, воинственного. Он слушает…
История, впрочем, обладала своеобразным чувством юмора. Француз и британец могли недолюбливать друг друга, Пруссия поглядывала на обоих с подозрением, мелкие германские дворы опасались всех сразу, но сегодня их интересы удивительным образом сходились в одном: Австрия должна уступить.
Каждый хотел своего, каждый был готов после этого снова сцепиться с остальными, однако ослабевший Габсбургский дом представлялся слишком удобной добычей, чтобы позволить ему спокойно оправиться от удара.
И только русский посол не спешил отрезать себе кусок. Именно это нервировало Вену сильнее всего.
Тишина в зале становилась всё тяжелее, и прусский посол решил её нарушить. Это был барон Фридрих-Вильгельм фон дер Танн-Грумбков.
Вопреки протоколам и элементарному придворному этикету. Но он, истово ненавидящий Австрию и католиков, преданный королю так, что даже взял имя монарха себе, готовый умереть тут же, в Вене, чтобы только проявить преданность. Он не из тех людей, что готовы слушать.
— Ваше Императорское Величество, — начал он и выдержал короткую паузу, — рискуя показаться человеком бестактным, позволю себе напомнить: мы, подданные короля Фридриха Вильгельма, чрезвычайно ценим время, дисциплину и откровенность.
Румянцев едва заметно поднял бровь. Это было даже не хамство — хамство иногда могло быть изящным. Это было пошло, грубо и настолько демонстративно бестактно, что поморщился даже Ришельё. Причём француз сделал это с таким выражением, словно его оскорбила не дерзость пруссака, а недостаток вкуса, с которым она была высказана. Сен-Сафорен только чуть опустил веки.
Ещё совсем недавно прусский посланник не осмелился бы разговаривать в таком тоне не только с императорской четой. Он десять раз подумал бы, прежде чем позволить подобное в разговоре с любым достаточно влиятельным австрийским вельможей. Но победа меняет людей. Особенно первая большая победа. Она ударила пруссакам в голову крепче вина. Король и его подданные словно разом решили, что наступил новый век и Пруссия уже заняла в нём то место, которое прежде принадлежало старым великим державам.