Мировая война

Народу в тронном зале собралось много. Русские офицеры, представители духовенства, переводчики, чиновники, несколько турецких сановников, решивших, что продолжать сопротивление бессмысленно. Отдельно стояли предводители греческих и армянских общин, еще вчера державшие баррикады в своих кварталах. На их лицах одновременно читались торжество и тревога. Победили. Только теперь следовало понять, какой окажется новая власть и что она потребует взамен.

Турки держались иначе. Кто-то смотрел в пол, кто-то, напротив, прямо на меня, словно заранее хотел показать, что служить готов, но пресмыкаться не станет. Один старый паша так вообще стоял с каменным лицом, хотя, когда его взгляд остановился на османском стяге, выставленном рядом с римскими и русским, пальцы на его руке едва заметно сжались. Уважаю. Неприятно человеку. Его мир прямо сейчас заканчивается, а он стоит и держит лицо.

Иностранные послы держались еще интереснее. Француз смотрел на происходящее с плохо скрываемой холодностью, словно каждое русское знамя в султанском дворце оскорбляло лично его короля. Представители торговых республик переглядывались, уже наверняка подсчитывая будущие пошлины, договоры и убытки. Другие просто смотрели. На меня. На русский штандарт. На султанский трон подо мной. На три знамени исчезнувших и существующих империй, выставленных рядом.

Я специально заставил их ждать.

Пусть смотрят. Пусть запоминают.

— По воле государя повелевается казнить этого недостойного, нарушившего всевозможные человеческие устои и законы веры, — громко провозгласил Макаров, развернув бумагу и стараясь говорить так, чтобы каждое слово долетело до дальних рядов.

В зале были собраны не только русские офицеры. Я бы даже сказал, что не столько они — их было меньшинство. Тут, под сводами дворца Топкапы, стояла возможная новая элита нового государства.

И, что нужно сказать, тут были и турки.

После того как был взят султанский дворец, очередь настала для турецких домов. Учитывая определенное безвластие и то, что клятва, которая была дана Ахмеду, ныне уже почившему султану, не без нашей помощи, конечно, оказалась лишена смысла, нужно было быстро предложить людям другую опору.

Ну вот я и сообщил мою волю, что если кто пожелает верой и правдой мне служить и на том поклянется на Коране в присутствии муллы, то будет принят на службу. Местные могут сколько угодно бунтовать и устраивать итальянские забастовки, но мулла у нас найдется.

Первый смертный приговор, который я подписал, будучи здесь, в Царьграде. Причем прощались все абсолютно обиды и даже кровь, которая была пролита в ходе боевых столкновений в Константинополе. Я потребовал, чтобы все эти обиды были забыты.

Но я хотел демонстративно наказать того человека за преступление против семьи султана, про которого я ни разу не сказал, что он нелегитимен или что не по праву занимал престол в Османской империи.

Не было это самоубийством. Неправильно обстановку расценил Корней Чеботарь, когда увидел лежащих с перерезанными горлами наложниц Великого Султана.

Их, как овец на Курбан-байраме, резали последние защитники султанского дворца по приказу главного евнуха.

Не успели до конца вырезать всех, и я уже имел неосторожность общаться с дамочками. Ох и красотки среди них есть! Да, они не сравнятся с моей Машей, но все же тоже красивые. А ведь скажут, что я, как тот петух, курятник перетоптал — всех султановских кур. Никто же не подумает, что я просто с ними поговорил и рассказал о том, что им больше ничего не угрожает, что они будут продолжать жить, а кто захочет выйти замуж, то я стану для них посаженным отцом. Ну или кто там в исламе.

— Будьте уверены, что если кто-то из вас замыслит какую крамолу супротив меня… — начал я, медленно обводя взглядом турецких сановников, и специально выдержал паузу. — Служите мне верой и правдой — и ни одна мечеть больше не разрушится. И по пятницам вы сможете приходить в Айя-Софию, чтобы совершить там намаз. А в воскресенье будет проводиться православная служба в этом храме.

Я увидел, как несколько турок одновременно подняли головы. Вот оно. Услышали.

— Именно минареты будут звучать в пятницу, а колокола — в субботу и воскресенье, — продолжил я уже жестче, чтобы никто не принял обещание за слабость. — И семьи ваши я не трону, пока служите мне. Но клянусь всем тем, чем дорожу: если будет доказана вина ваша, что вы стали против меня, пощады не будет никому. А смерть будет такой, что мусульманин не попадет в рай, а православный захочет отправиться в ад, лишь бы только это не терпеть!

Тишина после этих слов получилась такой, что я услышал потрескивание фитиля одной из ламп. Турки смотрели настороженно. Греки — с плохо скрываемым неудовольствием. Они уже высказывались, что раз они, греки, пусть только «при незначительным участии русских» заняли Афины и считай, что освободили весь Пелопоннес, то пора бы рассмотреть и вопрос о восстановлении Греции.

Мол, Царьград, так и быть, пусть будет русским, но вот все остальное… Адрианополь, эгейские острова. Шиш им с маслом постным. Греции быть, но куда как более скромной.

Армяне… и они уже просили о своей государственности. Вполне… генерал-губернаторство. Но позже. Что там у Меншикова происходит, я не знал, должен же он уже начать наступление с ирано-среднеазиатским войском. Вот, освободят армян, можно и генерал-губернаторство.

Иностранцы, а тут были все вельможи зарубежные, графы, бароны… тридцать два человека выловили в Царьграде. Они сохраняли лица, но именно сейчас мне особенно хотелось знать, что они напишут своим государям. Наверное, что русский царь окончательно сошел с ума. Или что в Константинополе появился новый хозяин. Второе мне нравилось больше.

Я посмотрел в сторону выстроившихся иностранных послов. Проблемка, конечно, в некотором дипломатическом роде, что австрийских посланников, тех самых тайных, которые все никак не завершат переговоры с османами по заключению мира и, как теперь уже стало известно, даже более того — Австрийская империя ждала, чтобы уговорить османов помогать в будущей европейской войне Священной Римской империи, — больше не существовало.

Ну так одной такой вот бомбочкой с русской картечью накрыло все это посольство, и там кого не поубивало, тот сгорел.

Но остальные здесь были. Особенно, конечно же, французы… Их верных подданных мы накосили просто уйму.

Я уже собирался закончить прием, когда Макаров подошел сбоку и, дождавшись, пока я обращу на него внимание, негромко произнес: