Страница 69 из 77
— Вань, ты чего? — она открылась перед так и стоявшим в прихожей мной через две или три минуты, явив на пороге румяную с морозца молодую жену. И Колю Чарного, увешанного сумками, как старуха-мешочница.
— Это тебе, — сказал я, вручая ей букет и шампанское. — А это — тебе. Проходите.
Бутылку коньяка, не найдя способа лучше, сунул в одну из Колиных сумок и развернулся вполоборота в сторону кухни.
— Ты заболел, что ли? — с тревогой спросила Окся, стягивая спешно сапог, скинув шинель прямо под ноги оторопевшему санитарно-грузовому казаку.
— Ванька Губерман живой! — отозвался я. И наконец-то вздохнул полной грудью.
— Живой⁈ — переспросила она шёпотом. Словно боялась, что если скажет громче — всё окажется неправдой.
— Да.
Она не заплакала, не закричала, не бросилась мне на шею. Просто стояла посреди прихожей в одном сапоге, потому что второй так и не успела снять, и смотрела на меня глазами, полными слёз.
— Вышли они, говорят. Если повезёт — вернётся к нам Иван Израилевич. Может, и ещё куда отправят, в тыл или в Москву. Он давно хотел в Москву, — сказал я.
— Откуда… — начал было Коля. Он отцеплял от посиневших пережатых пальцев ручки-петли сумок, а те никак не хотели отцепляться.
— Андрей Ильич рассказал. Заходил давеча с подарками и новостями. Цветы от него, кстати.
— Ну-ка, — Оксана наконец совладала и с собой, и со вторым сапогом. — Все — на кухню. Расскажешь подробно ещё раз, за столом. Ну что ты за человек-то такой, Николин⁈ Такие новости вываливаешь в прихожей, как мешком из-за угла, твою-то…
Она махнула рукой, не договорив.
Мы прошли на кухню.
— Садись, Коль, — сказал я замеревшему в дверях Чарному. — Чего столпился?
— А я это… — он замялся. — Я ж только помочь. У нас тоже… Лида там… Она просила зайти, если новости какие.
— Так она дома? Ну-ка беги, зови сюда! В четыре-то руки мы вам живо «сонату до мажор» исполним! — командно велела товарищ жена.
И он рванул к себе прямо в портянках, благо — жил на той же лестничной площадке. А я подумал о том, что неплохо было бы тапочки завести. И что Окся и впрямь сильно переволновалась. Трудно сходу придумать ситуацию, в которой сирота из рабочей семьи вот так к месту вспомнит про сонату Моцарта для фортепиано, которую действительно играли в четыре руки.
Лида пришла, переваливаясь и косолапя по-медвежьи. То, как оберегал её Коля, смотрелось трогательно: он даже ладонь на край стола положил, когда та садилась, чтоб животом не задела.
— Привет, Лид! Сможешь хлеба и сала порезать? — спросила Оксана, толкая меня к раковине с картошкой и выдавая нож.
— Смогу, — робко ответила Чарная. И перед ней тут же образовалась буханка ржаного и приличный, не на полкило ли, шмат сала.
Насчёт «до мажора» ничего не скажу, но что-то очень похожее на ужин «под чарочку», как говорил один знакомый травматолог, нарисовалось вполне оперативно. Да и рук-то оказалось аж восемь — Колю запрягли чистить и резать лук, сказав, что он как есть самый геройский казак из присутствовавших.
У нас были рюмки, у Лиды — стакан, куда заботливый муж подливал ей из кувшина воды, в которой Оксана развела земляничного варенья. Кувшин пах летней лесной поляной. Глаза за столом сверкали утренней зарёй.
— К новостям, — я развёл руками. — Ваня жив. Группа вышла. Товарищ Березин лично посетил, рассказал.
— Слава богу, — выдохнули наши жёны хором. А я только головой качнул, давая понять Коле, что для комсомольской максимы «Бога нет!» сейчас вообще не время и не место.
— Продолжаем сводку. Сейчас, минуту. Не спим, кушаем, выпиваем! — с этими словами я вышел в гостиную.
А когда вернулся, Оксана с тревогой посмотрела на шинель, которую я держал в руках. Мою шинель.
— Куда? — спросила она тихо.
— Не дождёшься, — успокоил я, садясь за стол. — После ужина отпори петлицы, пожалуйста. И на свою пришей. Свои сдай завхозу.
— Какому? — переспросила она, глядя на меня непонимающе. На лице сержанта Чарного начала расцветать улыбка.
— Непринципиально, — отмахнулся я. — Или, вон, Коле отдай, он разберётся.
— А ты как же без… — улыбаться начала и Лида, но Окся пока так и не сложила одно с другим.
— А мне новые прислали. Вот, — я аккуратно выложил петлицы с двумя «шпалами». — А это — нам с тобой обоим, жена. Говорили же про одну сатану.
Из нагрудного кармана появились одна за другой и легли на стол четыре медали.
— От Президиума Верховного Совета. «За боевые заслуги» и «За отвагу». Поздравляю, товарищ Николина. Эти — твои.
Окся посмотрела на медали. Потом — на меня. Потом — опять на медали.
— А эти? — только и спросила она.
— А эти мои, не всё ж отдельно взятым Оксанам Палнам-то геройствовать? Иногда и скромные военврачи могут себе позволить.
Она вскочила, едва не опрокинув стул, шагнула ко мне и обняла крепко, до хруста. Я чувствовал, как вздрагивают её плечи.
— Даже не знаю, как теперь Зинаиде Ивановне сообщить… — вздохнул я.
— О чём? — жена отстранилась, вытирая слёзы внутренней стороной запястья.
— Да о подвигах твоих! Как есть помрёт от зависти!
— Ну, это, положим, вряд ли, — рассмеялась она, а за ней и Коля с Лидой. — Некогда ей. У них там с Мухиным такие лямуры с тужурами, что весь «четырёхсотый» на ушах стоит!