Страница 45 из 77
Я слушал и вспоминал Первую Советскую города Харькова. Тамошних врачей и сестёр, с которыми довелось работать. Помощь и содействие сотрудников госбезопасности. Стараясь не думать о том, кто из них сейчас оставался в живых. Харьков сдали в конце октября — это я помнил из школьного курса истории. Значит, те, кто не успел эвакуироваться, сейчас или в оккупации, или в плену, или погибли. Думать об этом не хотелось совершенно, но не думать не получалось.
— За последние двадцать дней произошло дальнейшее серьёзное ухудшение морального состояния солдат немецко-фашистской армии, — продолжал Левитан. — Многие пленные немецкие солдаты проявляют явное неверие в победу фашистских войск.
— Ну, ясное дело! — раздался чей-то возбуждённый шёпот. — Куда им против Красной Армии!
— Точно! — поддержал другой голос. — Супротив нас немчура сроду не стояла!
— Стало обычным явлением, что немецкое командование водит своих солдат в бой пьяными, — с осуждением произнёс диктор.
— Вот же паскуды! — возмутилась Зина, которая стояла тут же, скрестив привычно руки под грудью. — Ничего святого во мразях, ёксель-моксель! Пьяных на верную смерть гонют — это ж до чего надо дойти!
Она говорила тихо, почти шёпотом, чтобы не мешать слушать затаившим дыхание соседям.
— Среди захваченных в плен фашистских солдат встречается много людей с серьёзными физическими недостатками, — продолжал Левитан, и в его голосе слышалось, кажется, искреннее омерзение. — Как-то: отсутствием с раннего детства одного глаза, сильной близорукостью, при которой человек без очков совершенно не видит, с хромотой в результате неоднократных операций по случаю гниения ноги и с другими подобными физическими недостатками.
— Всё, до ручки дошёл фашист! — возбуждённо зашептались раненые. — Хромых да убогих, косых-кривых на фронт шлёт! Видать по всему, здоровые-то у них уж кончились, раз такое пополнение приходит!
— Да были ли вообще здоровые там? Это ж додуматься надо — на Советский Союз сунуться! Полоумные, точно!
Вокруг меня стояли люди, у многих из которых тоже не было руки, ноги или глаза. Но собственные увечья их совершенно не заботили. Каждый знал, что здесь, в «четырёхсотом», советская медицина и «Николины чудеса» поставят на ноги, даже если их нет.
А сержант Калинин продолжал жить.
Расходились после завершения сводки нехотя, шумно и оживлённо обсуждая услышанное. В том, что всю фашистскую шваль, косых и корявых, пьяных и деморализованных, товарищ Сталин и его верные маршалы со дня на день погонят поганой метлой с родимой землицы, и уже весной вместо танков и бойцов в поля выйдут трактора и весёлые ребята, ни у кого не было ни малейших сомнений.
Слушать это осенью сорок первого года было невыносимо почти так же, как понимать то, что для Сергуни я сделать больше ничего не мог. И от этого на душе было погано. Поэтому, когда зашёл в свою камеру-келью и повернулся закрыть дверь, в чувствах пребывал не в самых лучших.
— Темно тут у тебя, однако, — раздалось из-за спины. И отреагировал я вполне ожидаемо для своего состояния.
— Ну, мамку-то, покойницу, не трогал бы, — хмыкнула темнота старым хрипловатым голосом.
— Андрей Ильич, простите, вырвалось, — буркнул я, осторожно, боком пробираясь к тумбочке и нашаривая в кармане коробок спичек.
— Бывает, — дипломатично отозвался мрак голосом старого волкодава.
Спичка вспыхнула с третьего или пятого раза. Я не удивился бы, пожалуй, увидев, как в трепещущем свете стоят вдоль стен ещё человека три из органов. Успел было порадоваться тому, что товарищ Дед посетил меня сольно, но, как водится, зря.
— Привет тебе из столицы, Ваня.
Стекло керосинки редким чудом не лопнуло у меня прямо в пальцах. Вот тебе и «с новосельицем»…