Порочный

40

Герман

— Где мой сын?! — слышу из коридора испуганный голос матери, полный слёз. — Где он?

— Лиля, успокойся, — а это уже раздражённый отца. — Тебе сказали, что он жив и операция прошла нормально.

Ну да, прости, папочка, что разочаровал и не подох. Так бы и проблем не было.

— Герман! — Мама вбегает в палату, её лицо красное, веки опухли. Она и так выглядит истощённой, под глазами круги, а тут ещё и из-за меня слёзы лила.

Мать подходит и обнимает меня, я обнимаю её в ответ и глажу по волосам.

— Мам, всё хорошо, — говорю негромко. — Не плачь, я в порядке. Ну, почти. Но это дело пары дней, вот правда. Успокойся, пожалуйста, ладно?

Мама отстраняется с судорожным выдохом и даже натянуто улыбается. Её не по годам увядшее лицо на секунду оживляется.

— Я так испугалась, Герман. Не знала, что и думать, а… — она снова начинает плакать, а сзади раздаётся недовольное цоканье.

— Надеюсь, ты доволен, — шипит отец, подходя ближе, но всё же останавливаясь в паре метров от койки. — Твои легкомыслие и похождения — и вот закономерный результат. Мать расстроил, видишь?

Ой, блять. Можно подумать, этот козёл когда-то думал о моей матери. Он её планомерно двадцать пять лет уже в гроб загоняет, а мне посмел тут что-то предъявить?

Однако, заводить с ним спор нет ни сил сейчас, ни желания. Ограничиваюсь только короткой благодарностью. С сарказмом, конечно.

— Ценю твоё беспокойство, отец.

— Марк, посмотри, какой он бледный! — всхлипывает мать. — Ни краски в лице!

— Опять ты со своими красками, — закатывает глаза отец. — Есть в голове хоть что-то другое вообще?

Это гадкое препирательство прерывает врач. Он заходит поприветствовать моих родителей, знает ведь, кто перед ним. Но вызывает моё уважение тем, что не пресмыкается перед отцом, как многие. Просто даёт некоторые факты о моём состоянии. Общие, потому что на подробности я ему разрешения на давал. Я и сам их всё ещё не знаю, потому что пришёл в себя сначала в четыре утра, узнал лишь, что жив и пулю вытащили, написал Майюне и Киру, а потом меня усыпили, введя лекарство, сказали, что надо спать, чтобы восстанавливаться. Короче, предметной беседы с врачом ещё не было.

Мне нужно ещё тренеру отписаться, предупредить, что три-четыре дня, скорее всего, я на больничном. Не вовремя так, но что поделать. До сборов в лагере сборной ещё две недели, так что оклемаюсь. Просто придётся поднапрячься, но мне не привыкать это делать.

Через полчаса родители уходят. Я обещаю матери, что буду неукоснительно выполнять все рекомендации по лечению и обязательно позвоню ей сегодня ещё.

Потом пишу Майюне, на что она пытается в ответах опять быть сильной и независимой, и меня это бесит. Вчерашние наши планы сорвались, но не отменились так-то. Так что пусть не выпендривается.

Вообще-то, Котёнок мне жизнь спасла. Если бы не её руки, я бы истёк кровью. Она мелкая и, думаю, не так-то просто ей было столько времени зажимать мою рану и ни на секунду не отпускать. Она умница.

Что ж, вполне вероятно, мой будущий брак с ней может быть полезен мне не только для получения наследства от деда. Возможно, он может даже стать довольно приятным и интересным. Осталось поставить в известность Майюню.

Едва мне удаётся уговорить её приехать, как в палату входит врач.

— Герман, ещё раз здравствуй. Медсестра сказала, у тебя есть вопросы.

— Да, — киваю. — Для начала хочу поблагодарить вас, рад, что попал в руки именно к вам.

— У нас все хирурги хорошие, — улыбает док, но ему, конечно, приятно. Не существует людей, так или иначе не любящих лесть.

— Но вы приехали, хотя была не ваша смена.

— Меня попросил мой друг.

Мы жмём друг другу руки, и док рассказывает, что и к чему вообще:

— Ты что называется поймал шальную пулю, парень. Она, слава Богу, жизненно-важные органы не задела, но застряла в тазовой кости. Мы извлекли, повреждённая костная ткань восстановится со временем. Хотя крови ты потерял прилично, конечно. Но тот, кто при транспортировке зажимал твою рану, по сути, не дал тебе умереть. Мне сказали, это была девушка?

— Да.

— Передай ей, что она молодец.

— Передам, — усмехаюсь, представляя, как буду это делать, а у Котёнка щёки от смущения раскраснеются. — Вы мне скажите, через сколько дней я смогу вернуться к тренировкам? У меня через две недели сборы.

То, как док поджимает губы, мне совершенно не нравится, блять. И как хмурится, тоже.

— Герман… — он дважды клацает ручкой, и меня этот звук выводит из себя. — Ты должен понимать, что ты получил пулевое ранение. У тебя повреждена тазовая кость. Тебе очень повезло, что не сам тазобедренный сустав, это…

— Через сколько, док? — перебиваю его, ощущая, как внутри всё начинает гореть от ярости. Не на хирурга, конечно.

— Минимум через полгода.

— Я не могу ждать полгода!

— Мне жаль, Герман.

— Меня почти взяли в сборную страны!

— Мне правда жаль.

— Чёрт!

Я с силой бьюсь затылком об изголовье кровати.

Срань!

Блять!

Голова начинает звенеть, но этот звон нихера не заглушает треска моих ломающихся надежд. Я столько вложил в это! Столько, блять, шёл к этому! Это была моя, мать его, победа!

Победа, которая превратилась в грёбаный пепел.

— Герман, я скажу медсестре, чтобы дала тебе успокоительное.

— В задницу ваше успокоительное, — отвечаю севшим голосом, не открывая глаз, и док молча покидает мою палату.

Но оказывается, это ещё не весь пиздец этого грёбаного дня. Как же, по одному они не приходят.

Медсестра всё же вводит мне успокоительное по распоряжению врача, и меня вырубает на несколько часов. Просыпаюсь я около полудня, когда приносят обед. Жрать, конечно, никакого желания совсем нет. В другой ситуации я бы себя заставил, потому что при дефиците белка организм будет восстанавливаться хуже и дольше, но сейчас мне на это наплевать. Похер. Всё равно то, к чему я стремился, уплыло в туманную, блять, даль. Так что если моё тело недополучит белка в один конкретный обед, то и ладно.

Однако, пару ложек супа я всё же съедаю, со вздохом выловив в тарелке и кусок мяса. И едва раздатчица забирает посуду, неодобрительно глянув на нетронутое второе, как в дверь раздаётся бодрый стук.

Хм, надо же, какой смелый и решительный Котёнок.

Но это оказывается не Майя.

Это, блять, подарок моего отца, будь ему пусто. Да-да, я уверен, что это именно его старания.

— Герман! — в мою палату вваливается Элла.