Порочный

13

Герман заводит мотор и плавно выезжает с парковки на дорогу. Я поспешно вытягиваю ремень безопасности, до щелчка вгоняю его в замок, а затем судорожно вцепляюсь побелевшими пальцами в жесткую ленту.

— Ты чего? — выгибает бровь Герман, бросив на меня короткий взгляд. — Боишься быстрой езды? Я особо не гоняю. Не вижу смысла.

Кто его знает, что в его понятии “не особо”.

— Ты же пил алкоголь, а потом сел за руль. Даже на невысокой скорости это опасно.

— С чего ты взяла, что я пил? — хмыкает. — Мне не нужно бухло, чтобы весело проводить время, Котёнок.

— О, да ты идеальный! — Понимаю, что сыпать сарказмом очень глупо в ситуации, когда отбитый придурок запер тебя в своей машине и куда-то везёт. Но, видимо, моя нервная система уже на пределе и начинает выдавать вот такие финты. — Не пьёшь, на скорости не гоняешь. Мечта.

— А то, — криво ухмыляется Герман. — А ты не ценишь.

— Ценю, — киваю судорожно. — Только выпусти меня из машины.

— Так спешишь?

Он разговаривает лениво, и я понимаю, что это лишь игра. Герман просто развлекается. Стебётся надо мной.

— Вообще-то да, мне пора домой. Я обещала вернуться к одиннадцати, а уже половина.

— Мамочка будет ругаться?

— Я живу у родственницы, у тёти, — говорю и тут же жалею о сказанном.

Это может дать ему понять, что никто за меня не заступится. Надо было сказать, что меня ждёт дома папа и брат. А лучше двое братьев. Условный брат у меня, конечно, есть, но лучше бы его не было. Впрочем, Герману об этом знать совершенно необязательно.

Да и что уже… сболтнула как есть.

— А родители где?

— Это допрос?

— Просто хочу узнать тебя получше, Котёнок, — улыбается Свиридов, а у меня по спине колючие мурашки бегут. Он мне так явно напоминает маньяка, что в горле пересыхает от предположений, что он может со мной сделать. — Называй адрес — я тебя отвезу.

Нет уж, второй раз я на такую глупость не пойду.

— Не надо меня отвозить, просто останови машину и выпусти меня, а я сама доберусь до дома.

— Половина одиннадцатого вечера, Майя, ты собралась одна шастать по улице? А вдруг тебя маньяк какой-то утащит? — Герман перестраивается и съезжает на другую ветку дороги. Он говорит и действует совершенно спокойно и расслабленно — в разительном контрасте со мной, трясущейся и сжатой в тугую пружину.

— Например, посадит против воли в свою машину и повезёт в неизвестном направлении? — хмыкаю. — Не скажу я тебе свой адрес. Выпусти меня!

Он пожимает плечами и прибавляет скорости. Я не очень хорошо знаю город, точнее район, в котором живу, ведь я тут ещё совсем недавно, но по навигатору на приборной панели я вижу, что мы движемся явно в сторону, противоположную той, куда нужно мне.

Паника накрывает меня с головой. Я дёргаю ручку двери, но она ожидаемо заблокирована.

— Куда ты меня везёшь?! — мой голос дрожит. — Герман, пожалуйста, останови!

— Я же сказал, Котёнок, — он даже не смотрит на меня, вальяжно крутя руль одной рукой. — Раз ты не называешь адрес, мы едем ко мне. Надеюсь, твоя тётушка не станет волноваться.

Перед глазами всплывает лицо тёти Люды, когда она меня провожала. Если я не вернусь или вернусь под утро — она выставит меня с вещами на лестничную клетку. А мне некуда идти. Совсем некуда.

— Улица Строителей, — выдыхаю я, сдаваясь. Горло сжимает спазм. — Дом пятнадцать.

Герман издаёт тихий смешок, а потом резко разворачивает руль. Шины визжат, когда машина перескакивает через двойную сплошную и устремляется в обратном направлении, а я вжимаюсь в спинку сиденья.

Остаток пути мы едем в абсолютной тишине. Я сижу, вцепившись в ремень безопасности, и считаю перекрёстки. Когда знакомая панельная пятиэтажка показывается в свете фар, я едва не плачу от облегчения.

Герман паркует внедорожник прямо у подъезда, и мне остаётся только молиться, чтобы тётя Люда сейчас спала, а не смотрела в окно.

— Спасибо, — бросаю я сухо, отстёгивая ремень.

Дёргаю ручку, но дверь не поддаётся. Дёргаю ещё раз, сильнее. Ничего.

— Открой, — я поворачиваюсь к Герману, чувствуя, как остатки адреналина сменяются липким противным ощущением опасности.

Герман не спешит. Он глушит мотор, и салон погружается в полумрак. Единственный свет — это тусклые блики уличного фонаря, падающие на его крупные, хищные черты лица. Он медленно отстёгивает свой ремень, поворачивается ко мне и упирается локтем на верхушку своего сиденья. Нависает так близко, что меня окутывает запах его дорогого парфюма. Я вжимаюсь в дверь, но бежать некуда.

Он поднимает руку. Я инстинктивно зажмуриваюсь, ожидая, что он снова грубо схватит меня за скулы, но его длинные пальцы лишь заправляют выбившуюся прядь моих волос за ухо.

Прикосновение это обжигает. Мне оно не нравится. От этого мягкого, почти интимного жеста становится в сто раз страшнее.

— Итак, первое, Котёнок, — его голос звучит низко, вибрируя в тесном пространстве машины. — Чтобы я больше никогда не видел, как вокруг тебя трутся всякие уёбки. Ещё раз кто-то к тебе подойдёт — и я сломаю ему челюсть прямо на твоих глазах. Усекла?

Я судорожно сглатываю, не в силах отвести взгляд от его потемневших глаз. Ни на мгновение не сомневаюсь в том, что он говорит. Могу только едва заметно кивнуть, предпочитая не уточнять сейчас, какого вообще он такие вещи решает за меня и указывает.

— Умница, — уголок его губ ползёт вверх. — А второе… у меня к тебе деловое предложение.

— К-какое? — заикаюсь я.

— Ты ведь у нас умная девочка. Отличница. А у меня горит диплом. Декан грозится отчислением, а мне эти бумажки сейчас жизненно необходимы.

— Ты хочешь… чтобы я написала за тебя диплом? — Я настолько опешила от смены темы, что страх на секунду уступает место недоумению. — Но ты старше меня на два курса! Я не потяну.

— Потянешь, — безапелляционно отрезает Герман. Его пальцы скользят по моей щеке вниз и обхватывают подбородок, фиксируя моё лицо. — Ты будешь сидеть в библиотеке или у меня дома, читать нужные книжки и писать то, что я скажу. А я буду тебе за это платить.

Он называет сумму, а у меня перехватывает дыхание. Это не просто много. Это столько, сколько мой отчим зарабатывает за три-четыре месяца на тепловозе.

— Это очень большие деньги, Герман. Тебе стоит поискать кого-то, кто больше подойдёт для этого.

— Я хочу тебя.

От двойственности фразы у меня желудок скручивает, а во рту сухо становится. Сердце, столько времени и так работающее на повышенной скорости, начинает колотиться ещё быстрее.