Безнадежный

Я не утруждаю себя тем, чтобы поднять глаза. Я знаю, что люди таращатся. Разговаривают.

Шепотом. Мне все равно, но Бейли не все равно. Она не поднимала глаз и провела большую часть нашего ужина, спрятав левую руку под столом.

— Они пялятся только потому, что мы сидим на одной стороне этой кабинки, что чертовски странно.

Она резко поднимает голову и шипит:

— Это ты затащил меня сюда рядом с собой!

Я улыбаюсь ей, потому что мне нравится, когда она дерзкая и всякая. Обычно я ненавижу ощущение, что ты загнан в угол, где нет вида на дверь и нет возможности легко сбежать. Это ужасная оборонительная позиция. Но стоило того, чтобы не оставлять ее одну по ту сторону, подвергая посторонним взглядам — стоило того, чтобы чувствовать Бейли так близко в течение всего обеда.

Я поднимаю руку и обнимаю ее за плечи, притягивая ее напряженное тело к себе. Затем я опускаю голову, касаясь губами ее уха.

— Да, черт возьми, я это сделал. И я бы сделал это снова.

Когда она наклоняет свое лицо к моему, ее дыхание шепчет мне на губах, пока ее глаза скользят по моему лицу.

Мы сидим в самом шикарном стейк-хаусе, который предлагает Честнат-Спрингс. Он забронирован, полон людей, в четверг вечером, который совпадает с началом нашей недельной городской ярмарки.

Но когда она смотрит на меня с такой интенсивностью, наше окружение тает.

Я не знаю, как никто другой этого не видит. Видит ее. Как будто мы все смотрим на одну и ту же картину, и каждый другой человек в этом городе упускает смысл.

Не думая слишком долго об этом, я наклоняю голову ближе и пропускаю полоску света через дверь нашего соглашения. Проем для поцелуя меня.

— Нам пора идти, — шепчет она, слегка наклоняя голову. Ее мягкие губы касаются моей грубой щетины, и я переношусь в ту ночь в 2:11, когда она вошла в мою комнату. Те же губы на моей груди. Ее тугое жаркое вокруг моих пальцев. Мое полное отсутствие контроля, чтобы остановить себя там, где она была заинтересована.

— Спасибо за ужин. — Слова доносятся до меня, когда она поворачивается, чтобы выскользнуть из кабинки. Еще одно нежное, женственное летнее платье, на этот раз синего цвета, волочится за ней по кожаной скамье.

Я тяжело сглатываю и следую за ней, бормоча себе под нос: «Ты меня убьешь».

С напряженной спиной она крутит обручальное кольцо на пальце, пока люди смотрят. Ей не по себе. Это написано по всему ее телу, поэтому моя рука снова обнимает ее в мгновение ока.

Я прижимаю ее к себе, пока мы идем по ресторану.

— Сделай это, сладкая. Положи руку мне в задний карман. Ты же знаешь, что хочешь этого, — бормочу я, прежде чем нежно поцеловать ее в волосы.

Кто-то ахает, за ним следует цепочка резких шепотов.

Он многое пережил.

Война меняет людей.

Я уверен, что это просто фаза.

Это приводит меня в ярость. Мне хочется положить Бейли посреди их стола и поцеловать ее до бесчувствия, просто чтобы доказать свою чертову точку зрения.

Но это было бы импульсивно.

Поэтому я этого не делаю.

Я снова целую ее волосы, и хотя я знаю, что она, должно быть, слышала их жестокие чувства.. она скользит рукой мне в задний карман, и мы выталкиваемся в солнечный летний вечер.

Звуки ярмарки доносятся с конца Роузвуд-стрит.

Жужжание зуммеров, звон колокольчиков, крики детей. Воздух пахнет попкорном и мини-пончиками с корицей. Мы следуем за этим соблазнительным запахом по тротуару.

Моя рука перекинута через ее плечо, ее рука у меня в кармане.

И всю дорогу до ярмарки никто из нас не отстраняется.