Безнадежный

Глава 10 Бо

Бо: Ужин сегодня в шесть. Все в сборе с семьей.

Бейли: Хорошо. Мне придется пройтись.

Бо: Почему?

Бейли: У меня спустило колесо.

Бейли: Вообще-то, четыре спустило.

Бо: Я иду. Прямо сейчас.

Бейли: Почему?

Бо: Потому что четыре спущенных колеса — это не случайность. Никто просто так не получает четыре спущенных колеса.

Бейли: Не уверена, что моим братьям понравится, если Итон въедет на территорию. Не приходи сюда. Это небезопасно для тебя.

Бо: Бейли, мне плевать, что им нравится.

Я въезжаю на территорию Дженсен, как будто я владелец этого чертового места. Я собираюсь вести себя достаточно хладнокровно, чтобы не напугать Бейли, но мне хочется что-нибудь разбить.

Ярость, которая всегда во мне, кипит слишком близко к поверхности, чтобы чувствовать себя комфортно.

Мои ладони скручиваются на руле моего грузовика, пока я прокручиваю в голове то, что я планирую сказать ей, чтобы не выглядеть властным мудаком.

Я проезжаю мимо главного дома, немного шокированный пренебрежением. Со всех сторон облупившаяся краска, а картонные плиты, закрепленные клейкой лентой, закрывают некоторые окна.

На веревке висит рваная одежда, и мне интересно, как долго она там висит. Пивные банки разбросаны по двору, сосредоточенные вокруг большой бочки для сжигания в нескольких шагах от задней двери.

Слишком близко к дому, чтобы быть в безопасности. Идиоты.

Я знал, что эта собственность — свалка, но, увидев ее воочию — зная, что Бейли выросла в этой нищете — что-то в моей груди сжимается.

Она заслуживает гораздо лучшего, чем это. Она не должна прятаться на гребаном берегу реки от собственной плоти и крови или беспокоиться о людях, которым она должна доверять больше всего в мире, которые крадут у нее дерьмо.

Я продолжаю ехать мимо дыры, которую ее братья называют домом, направляясь к реке в общем направлении, где, как я знаю, она должна жить.

Я петляю через засаженный деревьями участок, по сухой ежевике, которая собирается в колеях от колес, которые ведут меня дальше в их собственность. Там явно не было никакого обслуживания.

Ярость вскипает, горячие брызги хлещут меня.

Когда я поворачиваю за угол, ее сменяет холодная сосредоточенность. Сосредоточение, которое я направил за границу. Такие, которые позволяли мне убивать людей и продолжать жить относительно невредимой, потому что я знал, что сделал то, что нужно было сделать, чтобы выжить.

Бейли сидит на металлической ступеньке своего трейлера, вытирая опухшие от слез глаза.

Я выхожу из грузовика и оборачиваюсь на месте, замечая то, что, как мне кажется, разбросало ее вещи по всей грязной земле.

Одежда, косметика, драгоценности, бумаги.

Когда я наконец снова к ней подхожу, она держит чучело лошади, которое выглядит настолько любимым, что оно разваливается по швам.

Но теперь оно уже не нужно. Сбоку на нем есть порез.

Глаза Бейли встречаются с моими, пока ее руки продолжают пытаться запихнуть обратно набивку.

Мне даже не нужно спрашивать, что это для нее значит. Маленькая коричневая лошадь показывает всю усталость и терзания, будучи утешением для маленькой девочки, которая, без сомнения, имела мало утешения в своей жизни.

— Кто. Это. сделал? — выдавливаю я, мой голос — низкое рычание.

Бейли отчаянно моргает.

— Все в порядке. Я уберу. Я оставила свой трейлер незапертым, когда сбежала прошлой ночью. Они залезли. — Она икает и бьет меня самой грустной улыбкой, затем бросает чучело лошади в пластиковый мусорный мешок у своих ног. Она даже не может смотреть, как она это делает. Ее подбородок поднимается, и она переводит взгляд в другую сторону.

Я вздрагиваю. Вид того, как она его выбрасывает, бьет мне в живот. Меня это заводит.

— Это просто хлам. Я могу его заменить. — Ее глаза снова наполняются слезами, когда она смотрит на свой маленький грузовик. Несмотря на свой потрепанный вид, я представляю, как старый Ford Ranger достаточно хорошо справляется с дикой дорогой, ведущей к ее трейлеру. Или справлялся.

Сейчас он стоит на своих дисках, черная резина накинута на круглую форму, проливается на землю, более чем спущенный.

— Просто.. — Она прижимает тыльную сторону ладони к губам, и ее голос срывается. — Я не могу себе этого позволить сейчас.

Мне хочется схватить ее и сжать, но я боюсь, что могу сломать ее прямо сейчас.

Она слишком хрупкая, а я слишком разгорячен.

От вида ее плача мне хочется причинить кому-нибудь боль.

Наверное, ее братьям.

— Бейли, я не хочу перегибать палку, но с тем, сколько ты работаешь, почему ты не можешь себе этого позволить? Тебе, очевидно, не следует за это платить, но..

Она встает и начинает смахивать вещи с пола, выглядя скорее злой, чем побежденной.

— Потому что я идиотка. Вот почему. Мои братья берут с меня астрономическую арендную плату, поэтому я..

Я поднимаю руку.

— Извини, что? Они берут с тебя арендную плату за проживание здесь?

Ее лицо пылает.

— По сути, я плачу ипотеку за недвижимость. Или переипотеку.

— Почему ты единственная, кто за что-то платит?

— Я не знаю.

— Бейли..

— Что, Бо? — кричит она, поворачиваясь ко мне. — Ты думаешь, я не знаю, насколько это облажано? Я не могу ничего арендовать в городе, потому что никто меня не одобрит. Я так стараюсь не привлекать к себе внимания. Я так стараюсь начать с нуля. А потом есть часть меня, которая чувствует себя виноватой за это — как будто я им что-то должна. Как будто я не заслуживаю начинать все сначала. Как я могу думать, что я лучше остальных членов моей семьи и заслуживаю большего, чем это? — Она обводит себя руками. — Это первоклассная жизнь по сравнению с тем, в чем я выросла.

Взрывной порыв лишает ее дыхания.

Украл мое.

Ее руки закрывают лицо, а затем проталкивают его сквозь шелковистые волосы, в которые я провел ночь, уткнувшись носом. Запах прохладных камней и чего-то мятного в ее волосах окутывал меня всю ночь.

— Я просто так устала, — говорит она, ее голос тихий и надломленный. Ее плечи опускаются, и слеза бежит по ее золотистой щеке. — Я упорно работаю, чтобы подняться над всем этим, но я так, так устала бороться.

Снова моя рука чешется. На этот раз, чтобы стереть слезу.

Я больше не сопротивляюсь. Сделав три длинных шага, я стою перед ней. Я притягиваю ее к себе, одной рукой обнимаю за плечи, другой кладу ее затылок и прижимаю к своей груди.

Потому что я не могу смотреть в ее грустные чертовы глаза.

Я ожидаю, что она заплачет, но она не плачет. Она расслабляется в моих объятиях, тает на моем торсе, как и всю ночь.