Страница 7 из 67
Это должно было остановить меня. Вместо этого я решила, что прежние Морвейны просто любили предостережения. В нашей семье даже рецепт печенья содержал замечание «не спорить у печи».
Наутро я встретила Тома у пекарни. Он покупал шесть буханок для рабочих и записывал расходы в маленькую тетрадь.
— Проба провалилась? — спросил он.
— Я не подошла роли.
Я ускорила шаг; Том догнал без видимого усилия.
— Это разные утверждения.
— Не начинай.
Он оплатил хлеб, не предложив нести мою корзину. Раньше взял бы без вопроса. Возможно, услышал правило Элизы, возможно, изменился сам.
— Я сказал лишнее после зала, — произнёс он. — Твою работу не мне оценивать.
— Но оценил.
— Наблюдал. Если не хочешь, больше не буду говорить.
Мне следовало ответить «не хочу». Вместо этого я спросила:
— Ты правда видел второе прочтение?
— Да.
Том отвернулся к дороге, и я не смогла проверить, улыбается ли он.
— И паузу в конце?
— Особенно её.
Я ушла с корзиной и пониманием, что обычное внимание Тома опаснее любого состава. Оно знало, куда смотреть.
На следующий день я помогала киноэкспедиции подбирать массовку. Это была неоплачиваемая городская услуга, которую я назвала наблюдением за производством. Восс распределял людей по росту и костюмным размерам. Он не запомнил моего имени сразу.
Я увидела, как внимание устроено без магии. Человек смотрел на задачу, затем на тех, кто ей подходил. Не выбирал самого яркого. Не обязан был замечать меня как исключение.
Ассистентка попросила провести женщин в костюмерную. Я выполнила, не пытаясь снова показать сцену. Восс поблагодарил и продолжил работу.
На выходе Том разгружал элементы декораций.
— Ты здесь работаешь? — спросил он.
— Изучаю врага.
Ассистент прошёл мимо с планшетом и даже не посмотрел в нашу сторону.
— Враг носит планшет и просит людей встать по росту?
— Самые опасные всегда организованны.
Он отнёс ящик внутрь. Я заметила, что Восс поговорил с ним дольше, чем со мной, потому что нуждался в площадке и электричестве. Польза получала внимание быстрее таланта. Это казалось несправедливым только потому, что я считала внимание наградой.
Вечером я снова открыла Книгу. Если состав заставит Восса посмотреть достаточно долго, думала я, дальше работа убедит его сама. Я отделяла средство от результата, как человек, который открывает чужую дверь и уверяет, что войти хозяин решил самостоятельно.
Книга лежала в маленькой комнате за лестницей, которую бабушка называла библиотекой, хотя половину полок занимали банки, квитанции и зимние покрывала. Кожаный корешок был тёплым от лампы. Страницы пахли пылью, яблочной кожурой и чем-то металлическим, как старый ключ.
Я нашла рецепт между средством от робости и пометкой о праздничном вине. Почерк менялся на середине строки: одна Морвейн начинала размашисто, другая вписывала уточнения между буквами. «Для ясного желания» — читалось хорошо. Дальше край страницы потемнел от воды. «Не давать тому, кто…» и пустота.
Пустота раздражала меня сильнее запрета. Запрет можно обойти или оспорить. Пробел приходилось заполнять собственной честностью.
Я принесла с кухни увеличительное стекло. Под разными углами проявлялись отдельные штрихи, но слово не складывалось. «Ждёт»? «Любит»? «Не знает»? Любой вариант удобно предупреждал о ком-то другом.
Внизу хлопнула дверь. Я закрыла Книгу и прислушалась. Элиза прошла в кладовую, Нив заговорила с вороном за окном. Дом был устроен так, что тайна редко оставалась без свидетелей: узкие лестницы, тонкие стены, ступенька перед кухней, которая скрипела под любым весом.
Мне всё же удалось вынести флакон, спрятав его в корзине с лентами. У лестницы встретился Уголь. Он сел прямо на проходе и посмотрел на меня зелёными глазами.
— Не начинай. У тебя нет профессиональной этики.
Кот зевнул.
— И квалификации.
Он потянулся к корзине. Я подняла её выше. Со стороны это выглядело как обычная борьба женщины с котом. Мне самой стало ясно, что невинные поступки не требуют разговаривать с животным шёпотом.
В лавке ждал последний клиент — мистер Уэллс, которому Элиза продала чай от кашля и направление к Адриану. Он привык спрашивать «что-нибудь посильнее» и считал врачей дорогой разновидностью пессимизма.
— Мисс Мара, вы-то понимаете, — обратился он ко мне. — Ваши травы всегда помогали.
Я уже вдохнула, чтобы обаять его согласием. Элиза ничего не сказала. Просто ждала.
— Травы не послушают лёгкие, — ответила я. — Завтра идите в клинику. Я попрошу Адриана не читать нотацию дольше пяти минут.
— Трёх, — сказал мистер Уэллс.
— Четырёх. Последнее предложение.
Он согласился. Я умела направлять человека к разумному решению, не меняя его волю. Разница с флаконом была очевидна, пока речь шла не о моей мечте.
После закрытия Элиза спросила, зачем мне корзина с лентами. Я ответила, что хочу перешить платье. Это даже не было ложью: красное платье действительно требовало нового пояса. Только пояс лежал сверху, а состав — под ним.
На лестнице я почувствовала взгляд Нив. Она сидела на подоконнике в конце коридора, босые ступни белели в темноте. Соль на карнизе чистил перья.
— Что? — спросила я.
— Ничего.
Её «ничего» никогда не означало обвинение. Оно означало, что она собирает факты. От этого врать становилось труднее.