Страница 66 из 67
Эпилог: бордовый пикап
Двадцать третьего ноября я приехала в Вейлмор на два дня и вышла на платформу с синяком на колене, тремя новыми письмами из съёмочной группы и уверенностью, что кино пахнет не славой, а пылью, гримом и холодным супом.
За шесть недель я научилась спать сидя, не моргать под искусственным дождём и находить своё место в темноте павильона. Первый день начался с того, что я опоздала на семь минут из-за неверно подписанной улицы. Восс не кричал. Ассистентка поставила отметку, костюмерша Рут отдала мою сцену в конец смены, сорок человек ждали дольше. Профессиональный стыд оказался хуже публичной насмешки.
После этого я выходила за час.
Мою первую большую сцену пересняли восемь раз. В первом дубле я искала камеру. Во втором проглотила окончание фразы. В третьем партнёр уронил чашку. В четвёртом за стеной проехала тележка. К шестому эмоция стала механической, и Анна шепнула: «Не повторяйте чувство. Повторите действие». На восьмом я снова попросила брата подписать бумагу, как будто ответ ещё не знала.
Вечером Восс сказал: «Есть». Одно слово, без музыки. Я ушла в уборную и плакала пять минут от усталости, потом вернулась на общий план.
Мужчины на площадке действительно были. Красивые, скучные, женатые, самовлюблённые, добрые. С лакеем мы флиртовали за обедом до тех пор, пока он не предложил зайти ночью. Я отказала, и утром он всё равно подал мне реплику точно. Мир не разрушился от ясной границы.
Том писал по вторникам и пятницам. В первом письме слишком подробно описал погоду. Во втором признался, что ревнует к фотографии с актёром в газете и понимает, что фотография ничего ему не обещала. Я ответила, что актёр пахнет камфорой и оставляет грязные чашки, но не стала использовать его недостатки как лекарство. Том должен был доверять мне, а не отсутствию привлекательных мужчин.
На третьей неделе мы поссорились по телефону. Он пропустил звонок из-за аварии насоса; я решила, что он наказывает меня молчанием, и говорила холодно. Том напомнил о нашей договорённости сначала спрашивать. Я бросила трубку. Через час перезвонила и спросила. Насос действительно прорвало.
Любовь на расстоянии оказалась не монтажом писем. Она состояла из плохой связи, разных графиков и необходимости извиняться без красивого света.
Том не встречал меня на станции. Я сама попросила: после шести недель под камерами хотелось пройти хотя бы сто шагов без публики.
Бордовый пикап стоял у дома Морвейнов.
Я узнала его из конца улицы: свежая царапина на левом крыле, ящик инструментов сзади, прилипший к колесу виноградный лист. Пикап был частью Тома так же, как красное платье — моей: практичная вещь, которую окружающие успели принять за символ.
Город изменился меньше меня и больше, чем казалось с платформы. На двери прачечной висело объявление о передаче дел. В окне будущей кондитерской стояли две формы и табличка «Открытие в декабре». У лавки Картеров работал незнакомый помощник. На стене ратуши сохранился выцветший угол плаката о возврате вина.
Люди здоровались по-разному. Госпожа Фелпс помахала рукой. Двое прохожих отвернулись. Мальчишка попросил автограф, потом признался, что не видел фильма, потому что тот ещё не вышел. Я подписала фестивальную программу и не назвала это славой.
Том ждал на крыльце, рядом с Элизой, Адрианом и Нив. Соль сидел на перилах. Уголь демонстративно не вышел.
— Один хороший дубль? — спросил Том после поцелуя.
— Семь плохих и один такой, ради которого стоило замёрзнуть.
Он выглядел уставшим. Куртка пахла древесной стружкой, на большом пальце был свежий порез. За крыльцом виднелись новые рамы для гостиницы.
— Четыре комнаты? — спросила я.
— Три с половиной. В четвёртой нет пола.
За его спиной рабочий пронёс доски именно в ту комнату.
— Очень смелая концепция для гостей.
— Хотел назвать «честным преимуществом».
Я рассмеялась и снова поцеловала его — после шести недель писем, одной ссоры и двух пропущенных звонков. Поцелуй не служил доказательством, что расстояние удалось. Он был тем, чего мы оба хотели сейчас.
На кухне Элиза закрывала журнал свечей: последняя проверка не выявила новых откликов. Адриан спорил с ней о кофе после полуночи. Нив смотрела в окно на огни стройки у «Белого утёса» — старой гостиницы на холме, которую собирались восстановить к Новому году.
За стеклом пошёл первый лёгкий снег.
Я поднялась в свою комнату и поставила чемодан у кровати. Достала грязное бельё, сценарий и красную помаду. Остальные вещи оставила внутри.
Через два дня я снова уезжала на работу.
Чемодан не распаковывала полностью, но грязное бельё всё-таки вынула. Это казалось мелочью, пока Элиза не нашла внутри носок, который мог бы обрести собственную магию к декабрю. Она заставила меня рассказать о питании, осмотрела синяк и успокоилась только после того, как Адриан подтвердил: колено цело.
Нив принесла мои письма, сложенные по датам. На одном Соль проклевал угол.
— Он не одобряет роман на расстоянии? — спросила я.
— Он хотел семечко, которое я оставила на конверте.
Нив показала маленькую дырку у самого края бумаги.
— Твой ворон разрушает символизм.
— Нет. Ты производишь его быстрее, чем дом успевает хранить.
Мы поднялись в мою комнату. Нив села на подоконник, где в августе смотрела на огни поместья. Теперь за северной дорогой работали новые фонари. Я рассказала ей о звонке с Томом, о том, как легко приняла задержку за наказание.
— Ты думала, что знаешь причину, — сказала она.
— Ужасно знакомая болезнь.
— Не смертельная, если спрашивать.
Её голос оставался спокойным, почти бесцветным для постороннего. Я видела, как она держит рукав между пальцами: так Нив делала, когда тревожилась за нас и не хотела превращать тревогу в предсказание.
— Тебе не обязательно видеть, что со мной всё будет хорошо, — сказала я.
— Знаю.
Она отпустила ткань.
Дом от этого не становился меньше. Дорога не переставала вести обратно.
На следующий день Том повёз меня к винодельне. Три готовые комнаты пахли деревом и известкой. В одной окно выходило на хозяйственный двор, где в шесть утра гремели бочки. На столе лежала карточка: «Для тех, кто хочет увидеть работу до завтрака». Он не спрятал недостаток.
— Забронировали две, — сказал Том. — На декабрь.
— А третью?
— Оставил для консультанта. Не как обязательство жить здесь. Как место, если захочешь.