Страница 56 из 67
Он поднял корзину и пошёл мимо. Я рассмеялась, потому что комплимент не превратился в торг. На кухне мы ели булочки с сёстрами и спорили о количестве добровольцев. Физическое влечение не исчезло среди счетов и хлебных крошек. Оно стало одной из вещей за столом, не единственной.
Восс показал мне отснятый дубль горничной. На экране я не выглядела женщиной, которую наконец заметили. Выглядела персонажем, который берёг свою работу и видел чужую беду.
— Это останется в фильме? — спросила я.
— Если монтаж выдержит. Хороший дубль не имеет иммунитета от структуры.
Даже успех не был гарантирован. Я всё равно подписала график отъезда.
Вечером Том отвёз меня в старый дом при винограднике. Формально — проверить запасной выход для гостей фестиваля: если площадь перекроют, несколько приезжих переночуют здесь. На деле мы оба знали, что хотим увидеть пространство после нашего разговора без совета, пробирок и чужих глаз.
Дом встречал запахом свежей стружки и холодной извести. Внизу уже стоял длинный стол, пока без лака; над камином висела голая лампа. Лестницу расширили, две комнаты закрыли от пыли тканью. В третьей было окно на тёмные ряды лоз и кровать без матраса.
— Роскошь, — сказала я. — Особенно отсутствие постельного белья. Очень целомудренно.
Том поставил фонарь на подоконник.
— Матрасы привезут после праздника. Если винодельня не разорится раньше.
— Не разорится. Госпожа Хейл слишком злая для банкротства.
— Передам ей как рекомендацию.
Мы ходили по комнатам, отмечая, куда поставить зеркало, где гостю оставить мокрое пальто, какую дверь слышно из коридора. В двух номерах розетки отопления располагались слишком близко к шторам. После «Ориона» это уже не казалось мелкой строительной ошибкой. Том записал перенос.
В комнате с видом на хозяйственный двор я открыла окно. Снизу пахло виноградной кожицей и влажной землёй. Рабочие заканчивали промывку. Один смеялся, другой ругался на насос. Будущий гость услышал бы не романтическую тишину, а производство.
— Я всё ещё считаю эту комнату хорошей, — сказала я. — Для человека, который хочет знать, откуда берётся вино. Положи на стол беруши и честное расписание шума.
— Беруши разрушают образ поместья.
— Плохой сон разрушает его быстрее.
Том записал и это. Мне нравилось, как он принимал полезную мысль без необходимости сначала победить в споре. Я села на широкий подоконник. Красное платье шуршало о необструганное дерево; сегодня я надела его для проверки микрофона и не успела переодеться.
Том остался у двери. После поцелуя на набережной осторожность между нами не исчезла, только перестала быть холодом.
— Ты собирался показать мне дом ещё в первый день, — сказала я.
— Да.
— Что хотел услышать?
Он прислонился плечом к косяку.
— Что идея не безумная. Что ты видишь здесь людей, а не старые стены. И, возможно, что одна из комнат тебе нравится.
— Последнее звучит как скрытое предложение.
— Тогда это было скрытое предложение. Сейчас — плохой способ попросить надежду.
Он не переписал прошлое в невинность. Я провела ладонью по подоконнику, собрала на пальцах пыль.
— Комната мне нравится. Это не обещание жить здесь.
— Понял.
Том отошёл от двери и оставил мне свободный проход к лестнице.
— И если мы будем вместе, я всё равно буду иногда флиртовать с красивыми мужчинами.
— Этот пункт уже был.
— Договоры полезно перечитывать.
Том подошёл ближе, остановился между мной и дверью, но оставил свободный проход сбоку. Такая мелочь сказала о его внимании больше обещания никогда не ошибаться.
— А ты? — спросила я. — В гостиницу будут приезжать женщины. Некоторые красивее меня.
— Это статистически смелое предположение.
— Том.
Он перестал улыбаться.
— Я буду их замечать. Иногда они будут мне нравиться. Верность для меня не слепота. Это то, что я сделаю с интересом после.
Ответ не льстил. Именно поэтому я поверила.
— Подходит, — сказала я.
— И это всё?
— Не злоупотребляй редкой зрелостью. Она мне не идёт.
Я протянула руку. Том подошёл на последний шаг, положил ладонь поверх моей. Его пальцы были тёплыми и шершавыми, кожа на месте ожога — гладкой. Я провела большим пальцем по розовой полосе.
— Болит?
— Если нажать.
Я не нажала. Подняла его руку к губам и поцеловала рядом с ожогом. Том выдохнул, свободной ладонью коснулся моей щеки и замер, ожидая. Я повернула голову в прикосновение.
Поцелуй у окна был медленнее набережной. Без города, который нужно спасать, я впервые услышала, как Том дышит, почувствовала вкус кофе, которым он пытался заменить ужин. Его ладонь скользнула с щеки на затылок, другая легла на талию. Платье, созданное управлять взглядами, теперь мешало: крючки впивались в спину, плотная юбка собиралась между коленями.
Я потянула Тома за жилет. Он приблизился, и желание стало слишком большим для комнаты, где пока не было даже матраса. Мы оба засмеялись — тихо, не от неловкости, а от практического абсурда.
— Очень предусмотрительная стройка, — сказала я.
— Я могу принести стул.
— Не порть момент мебелью.
Я поцеловала его ещё раз, потом упёрлась лбом в плечо. Хотела продолжить. Также хотела, чтобы первая близость после магии не случилась в ночь перед кризисом, среди строительной пыли и усталости.
— Остановимся, — сказала я.
Том убрал руки сразу. Не отскочил, не сделал остановку наказанием. Подал платок, чтобы стереть пыль с моей ладони.
— Я всё ещё хочу тебя, — добавила я.
Том провёл пальцем по спинке единственного стула, но не стал придвигать его к нам.
— Полезная информация.
— Не распоряжение.
За окном рабочий уронил доску; звук вернул нас к недостроенной комнате.
— Записать в журнал?
— Только если госпожа Хейл не ведёт копии.
Мы спустились на кухню. Там действительно нашлись два стула и корзина с едой, которую приготовила госпожа Хейл, вероятно предвидя нашу неспособность планировать ужин. Хлеб, сыр, яблоки. Никакого вина.
Том разложил карту помещений. Я ещё чувствовала его ладонь на талии, но мы обсудили замки, огнетушащий песок и список гостей. Чувственность не обязана была исчезать, когда люди говорили о работе. Работа не становилась прелюдией только потому, что мы целовались минуту назад.