Страница 5 из 67
Вечером я достала из-под шкафа коробку. На крышке было написано «Зимние шали», потому что ни одна из сестёр не стала бы добровольно проверять зимние шали в сентябре.
В коробке лежали письма с отказами. Двадцать три.
Я всем говорила, что выбросила их.
Первая проба была восемь лет назад, детская роль в гастрольной постановке. Меня не взяли, потому что я оказалась выше мальчика, который играл брата. Тогда я решила: существуют отказы, не имеющие отношения к таланту. Это помогало до тех пор, пока причины не начали повторяться — слишком яркая, слишком взрослая, недостаточно обученная, не умеет слушать партнёра, привлекает к себе внимание в массовой сцене.
Последнее звучало почти как похвала. Я сделала его таковой.
На кухне Элиза составляла новый график лавки. После сентябрьского кризиса клиентов стало меньше, зато каждый разговор длился дольше: люди читали журнал согласия, задавали вопросы, иногда уходили. Адриан заходил после клиники, оставлял ей записи пациентов и задерживался ровно настолько, чтобы ужин переставал выглядеть случайностью.
Мой отъезд на пробы означал, что кто-то должен принять поставку корицы и закрыть лавку.
— Я могу сделать обе смены в понедельник, — сказала я.
— Я уже поставила тебя на субботу, — ответила Элиза. — Не покупай время у нас переработкой.
Она провела ногтем по строке расписания и закрыла книгу.
— Ты сейчас говоришь как человек, который месяц назад спал на журнале.
— Поэтому и говорю.
Мара со страницы старого отказа смотрела на нас невидимо: девушка, которая верила, что настоящая жизнь начнётся после роли. Я поднялась в комнату и стала читать сцену вслух. Не перед зеркалом. Зеркало всегда соглашалось с выражением лица, которое я ему давала.
К полуночи я знала текст. Не знала, смогу ли исполнить просьбу Восса «слушать указания». В прошлых пробах я слышала замечание как обвинение и отвечала эффектом. Теперь написала на полях: «Задача важнее впечатления».
Красный шарф Нив оставила на стуле. Я повязала его один раз, сняла и положила обратно.
Сверху лежало первое: «Яркая внешность, недостаточная подготовка». Я прочла его, накрасила губы бордовой помадой и начала учить текст.
На третьем повторе снизу позвала Элиза. Ужин остывал, а наша кухня считала опоздание нравственным недостатком независимо от будущей карьеры.
Стол стоял под низким окном, выходившим в сад. За стеклом яблони чернели на фоне ранних сумерек; в отражении я видела нас четверых — Элизу у плиты, Адриана с закатанными рукавами, Нив над сахарницей и себя в бордовой помаде, слишком нарядную для тушёной капусты. После сентября место Адриана за столом перестало быть гостевым. Он всё ещё спрашивал, где лежат ложки, хотя прекрасно знал.
— Восс дал ей сцену, — сообщила Нив.
— Нив, ты можешь иногда позволить мне эффектно объявить новость?
— Ты ждала семь минут.
Элиза поставила передо мной тарелку.
— Это проба или роль?
— Маленькая сцена. Возможно, даже с репликой.
Она спросила, когда, что нужно подготовить и кто будет присутствовать. Ни одного «наконец». Ни одного опасения, что кино увезёт меня из дома. Я всё равно услышала оба и чуть не ответила на них.
— Я справлюсь, — сказала я.
— Я не сомневалась.
Элиза поставила передо мной тарелку, не меняя того самого выражения лица.
— У тебя лицо сомневается.
— У меня лицо человека, который видел, как ты репетировала Джульетту на крыше и сломала водосток.
Адриан поднял глаза от хлеба.
— В каком возрасте?
— В семнадцать, — ответили сёстры одновременно.
Вот откуда иногда бралось зеркальное звучание семьи: общее несчастье мы пережили достаточно раз и запомнили одинаково.
Я рассказала про отражатель, площадку и замечание Восса. Пока говорила, ловила себя на привычном желании сделать день смешнее и ярче, чем он был. Убрала историю о режиссёре, который якобы онемел при виде меня. Оставила промахи с отметкой на полу и то, как руки дрожали после первого удачного дубля.
— Значит, тебе понравилась работа, — сказал Адриан.
— Мне понравилось, что красота не помогла встать на метку.
Он обдумал это, смазывая маслом кусок хлеба с врачебной тщательностью.
— Странный критерий удовольствия.
— Для меня новый.
После ужина Элиза ушла закрывать лавку, Нив понесла Солю кусок яблока, который он не просил. Я осталась мыть посуду с Адрианом. Он ополаскивал чашки слишком тщательно, как человек, привыкший к медицинской чистоте.
— Она будет волноваться, если вы уедете, — сказал он.
— Я знаю.
— Но не поэтому вам нужно остаться.
Я поставила тарелку на сушилку.
— Вы всегда разговариваете как справочник по границам?
— Только после того, как нарушил несколько собственных.
Он не раздавал идеальные советы. Просто признался, что тоже учился жить в нашем доме. Я вытерла руки и вернулась к тексту.
До полуночи сцена перестала быть набором красивых реплик. Я знала, в какой момент горничная лжёт хозяйке, где хочет сбежать, почему всё-таки остаётся. Перед зеркалом лицо само находило выгодный угол. Поэтому я отвернула его к стене.