Страница 33 из 67
Я испытала облегчение, затем обиду, затем злость на себя за обиду. Граница работала именно так, как я потребовала. Часть меня всё равно ждала, что мужчина найдёт исключение, достаточно романтичное, чтобы я простила нарушение.
— Он поступил правильно, — сказала Элиза, положив трубку.
— Не говори это так быстро.
— Я говорю о звонке, не обо всём человеке.
Разделение опять оказалось труднее приговора. Мне хотелось назвать Тома лжецом и перестать замечать всё остальное: отчёты, ответственность за склад, умение не прятать ошибку за моей. Тогда решение было бы лёгким. Но лёгкость, купленная плоской версией человека, слишком напоминала магию состава.
Я ушла наверх с конвертом Восса. В комнате сняла серьги, распустила волосы и долго сидела перед зеркалом. Не репетировала лицо. Просто смотрела, как злость делает рот жёстче, радость зажигает глаза вопреки ей, усталость стирает обе.
Ни одно выражение не было настоящей Марой целиком. Человек мог хотеть, любить, врать и отвечать за работу в один день. Это не освобождало от выбора. Только делало выбор моим.
— Ты его любишь? — спросила Элиза.
Прежняя Элиза спросила бы, что я намерена делать. Новая оставила вопрос о чувстве отдельно от решения.
— Не знаю. Хочу его. Знаю его. Иногда это похоже на любовь, иногда — на привычку возвращаться к человеку, который помнит меня до всех хороших платьев.
— Это можно не решать сегодня, — сказала Нив.
— Ужасная семейная традиция. Раньше вы выдавали инструкции.
Элиза подвинула мне лимонад.
— Раньше они были не лучше твоего зелья, только без корицы.
Чёрная шутка могла бы закрыть боль, но эта лишь дала нам вдох. Потом мы снова говорили серьёзно: как передавать сведения через совет, что делать с работой, можно ли доверить Тому производственные решения. Сёстры не превратили его в чудовище, чтобы мне было легче. И не напомнили, как давно он меня любит, чтобы я простила.
Радость не уничтожила злость на Тома. Злость не испортила предложение. В один вечер поместилось всё, и ни одно чувство не получило права командовать следующим действием.
Спать я не пошла. Сняла красное платье с крючка, хотя надела его только несколько часов назад, и начала отпарывать пыльный подол. Руки требовали простой работы, в которой ошибка исправлялась ниткой.
Элиза ушла к Адриану в клинику: в городе появились новые случаи. Нив осталась на кухне, но не сидела рядом. Переписывала номера партии на карточки. Мы обе слышали, как дождь барабанит по оранжерее.
— Я хочу, чтобы ему было больно, — сказала я.
Нив не подняла головы.
— Ему уже больно.
— Недостаточно удобно.
— Для кого?
Я оборвала нитку зубами. Вот за что иногда хотелось выселить её в отдельную башню: она задавала вопрос ровно там, где красивый гнев собирался стать домом.
— Для меня. Я хочу увидеть, что он потерял.
— Тогда не смотри сейчас. Иначе начнёшь выбирать границу по выражению его лица.
Я бросила распарыватель на стол.
— Можно хотя бы раз ответить как сестра, а не как надпись на могильной плите?
Нив замерла. Потом медленно сложила карточки.
— Я отвечаю как сестра. Просто ты хочешь сообщницу.
Она встала и ушла. Не эффектно — задела плечом дверной косяк и выругалась себе под нос. Ссора осталась на кухне без умной финальной реплики.
Через десять минут я нашла её в оранжерее. Нив стояла между лимонным деревом и мешками земли, вытирая рукавом разбитую губу.
— Покажи.
— Не надо лечить меня вместо извинения.
Я остановилась.
— Я хотела, чтобы ты подтвердила: злиться правильно.
Нив прижала к разбитой губе холодную ложку и поморщилась.
— Правильно. Но если я скажу, как наказать Тома, ты потом обвинишь меня в своём решении.
— Тоже правильно.
Признание не сделало моё извинение лучше. Нив продолжала держать ложку у губы.
— Это плохое извинение.
— У меня тяжёлый день.
Нив почти улыбнулась. Я спросила, можно ли посмотреть губу. Она разрешила. Мы приложили холодную ложку и вернулись к карточкам, не объявляя ссору исцелённой.
В ту ночь я поняла ещё одну неприятную вещь: индивидуальные голоса означали не только разные шутки. Мои сёстры имели право отвечать не теми словами, которые поддерживали выбранную мной версию событий.